Чтение онлайн

Телефон известил наконец об эсэмэске в 4.15 утра.

«Я ужасный человек и очень сожалею. Мне не следовало делать этого, это было нечестно по отношению к тебе. Какое-то время мне нужно побыть одной. В моей жизни был мальчик, с самых моих девяти лет, а теперь мне надо сообразить, кто я без него. Пожалуйста, не презирай меня. Прошу тебя, никогда не презирай меня, мой друг Обри».

А внизу символ: сердце, разорванное пополам.

Три недели спустя он распаковывал вещи в квартире на Ист-Энде. И до самого марта ничего не знал о Хэрриет, пока она не прислала еще одно сообщение:

«Джун по-настоящему больна. Можешь позвонить?»

Он полагал, что его облачная Хэрриет уже уйдет, когда он проснется, но она прильнула головкой к его груди, девушка-паутинка, девушка-призрак со слепыми точеными чертами классической статуи. Ее волосы струились и кудрявились на ветру опереньем из белого шелка. От соития с нею весь член его пошел мурашками. Было немного похоже, будто он трахался с ведерком, наполненным остывшей кашей.

Впрочем, ей он об этом не сказал. Обри нравилось думать о себе как о джентльмене. И он произнес:

– А ты здорово целуешься.

Она взирала на него с обожанием.

– Ты понимаешь меня?

Она встала в постели на колени, уперлась ладонями в бедра и разглядывала его с восторженной и слегка дурацкой преданностью.

Он взял ее дымчатые руки и сжал, сдавил их, чуть-чуть нарушив их форму.

– Мне непременно надо вниз, на землю. Здесь, на высоте, я умру с голоду.

Ее руки выскользнули из его безо всяких усилий, как вода, утекающая меж пальцев. Показалось ненадолго, что она сжалась, пришла в уныние. Понурые плечи говорили ему: ты зануда.

– Ты должна заботиться обо мне, – вновь попытался он, – или позволить мне упасть. Но ты непременно должна понять. Я умру, если здесь останусь. От внешнего воздействия или от голода.

Облачная Хэрриет взирала на него невидящим взглядом крайней озабоченности, потом развернулась, спустила свои стройные ноги с кровати. Бросила через плечо робкий, просящий взгляд и кивнула, указывая в даль облака, словно предлагая обратить внимание на то, что ожидало там.

Облачный дворец, как чудо из «Сказок Шехерезады», виднелся вдали: возвысившаяся масса минаретов и арок, дворов и стен, лестниц и съездов. Великолепное строение вознеслось высоко в небо, сияя в свете раннего утра переливчатым жемчугом (жемчужина!), тысячью радужных цветов блистая на кремово-белом. Он вознесся в одну ночь и примыкал к возвышающемуся куполу в центре его плавучего острова.

Он поднялся вслед за ней, споткнулся и едва не упал на одно колено. Он был слаб, ощущал себя таким же легким, как и облако. До смертельного голода ему было еще далеко: на такое уходят недели, – но голод, который он испытывал, нагонял на него слабость и, когда он двигался слишком быстро, голова у него шла кругом.

Она взяла его за руку, и вскоре они подошли ко рву. У него сердце екнуло. Кольцо открытого неба окружало замок. Ему видны были зеленые складки земли в паре миль внизу, овраги и тенистые склоны, поросшие хвойными деревьями. Она потянула его за руку и повела по широкому подъемному мосту из дымки через дворцовые ворота.

Когда они оказались на другой стороне, он высвободил руку и медленно осмотрелся, вглядываясь во все вокруг. Они вошли в громадный зал с высокими арочными потолками цвета снега. Было похоже, что они стоят внизу у свадебного платья великанши.

Он до того закружился, вертясь во все стороны, что опять едва не упал. Хэрриет подхватила его под локоть, помогла превозмочь слабость, потом направила его к громаднейшему белому трону. Он сел, признательный за то, что можно дать отдохнуть дрожащим ногам, и она скользнула к нему на колени, вся из себя, с холодной стройной талией и округлыми бедрами. Он закрыл глаза и припал головой к ее прохладному, умиротворяющему плечу. В любом случае поддержка давала облегчение.

Но когда он открыл глаза, то обнаружил, что держит виолончель из облака. Гладкий, совершенный девичий зад, тонкая талия и бледная грудь стали корпусом инструмента.

Его облачная Хэрриет теперь сидела в ярде от него в шелковистом бледном длинном платье, глядя на него с обожанием собаки, сторожко следящей за человеком, держащим гамбургер.

Обри дотянулся до облака у себя под ногами и вытащил смычок, тонкий, как хлыст, и полупрозрачно белый, как рыбная кость. Он был голоден, и сразу же зазвучала музыка голода: Малер, симфония № 5, часть третья, раздумья о воздержании по осознании того, чего не было и не могло быть. Облачная виолончель звучала не так, как сделанная из дерева. У нее был низкий, навязчивый звук ветра под карнизами крыш, порыва, веющего над горлышком пустого кувшина, но при всем этом звучание было отчетливым.

Небесная Хэрриет поднялась со своего сиденья, качнулась и повернулась. Ему представилась морская пена, которую, словно ветку пальмы, качал на себе прибой, и, когда он сглотнул, в горле у него щелкнуло.

Она поворачивалась, как балерина в музыкальной шкатулке, девушка-стебелек с чертами неземной плавности. Получалось, будто он сам кружил ее, будто она была станком, вращаемым звучанием. Она поднялась с облака у себя под ногами и вознеслась на раскинувшихся крыльях галлюцинирующей красоты и принялась кругами витать над ним.

Он был до того заворожен, что забыл играть. Это было неважно. Виолончель звучала сама, без него, стоя у него между коленей, пока смычок плавал себе, задевая струны, которые Обри был способен чувствовать, но не очень различал.

Вид ее поднял Обри на ноги. Он закружился, потянувшись к ней. Хотелось, чтобы его держали – на лету.

Она снизилась, поймала его руку, потянула его в громадную вышину под дворцовой крышей. Желудок его остался где-то внизу. Воздух свистел, томилась виолончель, и он, вскрикнув, притянул ее к себе, так что бедра их сошлись. Они падали, стремительно летели вниз, вновь поднимались, кровь его, загустев, потяжелела, голова сделалась легкой. Возбуждение уже настигло его.

Его Хэрриет из туманов отнесла его на площадку наверху головокружительной лестницы. Они рухнули на нее вместе. Крылья стали простынями медового месяца, и он вновь взял ее, пока виолончель тянула внизу мелодию кабацкого непристойного томительного танца.

Джун делалось лучше, Джун делалось хуже. Было время, когда она добрый месяц передвигалась повсюду на алюминиевых костылях, с головой, закутанной в шарф, и говорила о том, как привыкает к своему новому состоянию. Потом перестала говорить о привыкании и слегла на койку в онкологической палате. Обри принес ей укулеле [82] , но та так и стояла нетронутой на подоконнике между горшками с паучником.

Однажды, когда они остались вдвоем (Хэрриет с братьями Джун спустились в больничный ларек купить конфет), Джун сказала:

– Когда мы тут все закончим, хочу, чтобы ты подальше двинул – и как можно скорее.

– Ты бы предоставила мне самому разбираться в своих чувствах, а? – сказал Обри. – Может, тебя это и удивит, только не могу я… бездумно отрешиться от тебя, от вас в своей жизни. Вы ж не зонтик, оставленный мною в гостинице.

– Я не о себе говорю, глупый, – отозвалась Джун. – Я-то жду, что ты по мне скорбеть будешь, по крайнней мере дней десять. Хочу, чтоб был длительный период безутешной печали и хоть одна недостойная мужчины слезинка при всем честном народе.