Чтение онлайн

С каждым днём – а я чувствовал, что дни проходят мимо меня – мой разум пробуждался всё больше и больше, и я всё яснее видел, как события моей жизни проходят передо мной длинной чередой – сначала тускло, потом всё сильнее и яснее, и я склонил голову в муках, беспомощных, безнадёжных муках, потому что я чувствовал, что теперь уже слишком поздно что-либо изменить.

Я не знаю, сколько это продолжалось, но мне показалось, что долго, очень долго. Я сидел, погружённый в отчаяние, когда услышал голос, мягко и нежно зовущий меня – голос моей возлюбленной – и я почувствовал, что вынужден подняться и следовать за этим голосом, пока он не приведёт меня к ней; и когда я поднялся, чтобы идти, нить, которая так связывала меня, казалось, тянулась и тянулась, пока я едва ощущал её давление, и меня тянуло всё дальше и дальше, пока, наконец, я не оказался в комнате, которая, как я мог смутно видеть, даже в темноте, которая всегда окружала меня, была знакома моим глазам. Это был дом моей любимой, и в этой комнате я провёл, ах! сколько мирных счастливых часов в то время, которое, казалось, теперь отделено от меня такой широкой и ужасной пропастью. Она сидела за маленьким столиком с листом бумаги перед собой и карандашом в руке. Она повторяла моё имя и говорила: «Дорогие друзья, если мёртвые когда-нибудь вернутся, вернитесь ко мне и попробуйте, если сможете, заставить меня написать несколько слов от вас, хотя бы «да» или «нет» в ответ на мои вопросы».

Впервые после моей смерти я увидел её со слабой улыбкой на губах и с надеждой и ожиданием в этих дорогих глазах, которые были так тяжелы от плача по мне. Её милое лицо выглядело таким бледным и печальным от горя, и я почувствовал – ах! как я почувствовал – сладость любви, которую она дарила мне и на которую теперь я меньше, чем когда-либо, смел надеяться.

Затем я увидел рядом с ней три другие формы, но я знал, что они были духами, и всё же они были так не похожи на меня. Эти духи были яркими, сияющими, так что я не смог смотреть на них; казалось, что их вид обжигает мои глаза, как огонь. Один из них был мужчина, высокий, спокойный, с величественным видом, который склонился над ней, чтобы защитить её, как её ангел-хранитель. Рядом с ним стояли два красивых молодых человека, в которых я сразу же узнал тех братьев, о которых она так часто говорила мне. Они умерли, когда молодость со всеми её удовольствиями была впереди, и память о них хранилась в её сердце, как о тех, кто теперь был ангелами. Я отпрянул назад, ибо чувствовал, что они видят меня, и старался прикрыть своё обезображенное лицо и фигуру тёмной мантией, которую носил. Тогда проснулась моя гордость, и я сказал: «Разве не она сама позвала меня? Я пришёл, и разве не она должна вершить мою судьбу? Неужели она так бесповоротна, что ничто, что я могу сделать, ни печаль, ни раскаяние, каким бы глубоким оно ни было, ни подвиги, какими бы великими они ни были, ни труд, каким бы тяжёлым он ни был, не могут изменить его? Неужели за могилой нет надежды?».

И голос, который я слышал раньше у своей могилы, ответил мне: «Сын скорби, неужели нет надежды на земле для тех, кто грешит? Разве даже человек не простит грешника, обидевшего его, если тот раскается в грехе и попросит прощения? А разве Бог может быть менее милостивым, менее справедливым? Есть ли у тебя покаяние сейчас? Исследуй своё сердце и посмотри, о ком ты сожалеешь – о себе или о тех, кого ты обидел?».

И когда он говорил, я понимал, что не раскаялся по-настоящему. Я только страдал. Я только любил и тосковал. Затем снова заговорила моя возлюбленная и попросила меня, если бы я был там и мог её слышать, попытаться написать одно слово её рукой, чтобы она знала, что я всё ещё живу, всё ещё думаю о ней.

Моё сердце, кажется, подскочило к горлу и задушило меня, и я приблизился, чтобы попробовать, смогу ли я пошевелить её рукой, смогу ли дотронуться до неё. Но высокий дух встал между нами, и я был вынужден отступить. Тогда он заговорил и сказал: «Передай мне свои слова, и я сделаю так, что её рука запишет их для тебя. Я сделаю это ради неё и из-за любви, которую она питает к тебе».

От его слов меня охватила огромная радость, и я хотел бы взять его руку и поцеловать её, но не смог. Моя рука словно опалилась от его сияния, прежде чем я успел прикоснуться к нему, и я склонился перед ним, ибо подумал, что он, должно быть, один из ангелов.

Моя возлюбленная снова заговорила и сказала: «Ты здесь, дорогой друг?».

Я ответил: «Да», и тогда я увидел, как дух положил на неё руку, и когда он это сделал, её рука написала слово «да». Она двигалась медленно и неуверенно, как ребёнок, который учится писать. Ах! Как она улыбается, и снова задала мне вопрос, и, как и прежде, её собственная рука вывела мой ответ. Она спросила, есть ли что-нибудь, что она может сделать для меня, какое-нибудь моё желание, которое она могла бы помочь мне исполнить? Я сказал: «Нет! Не сейчас. Я хочу уйти и больше не мучить её своим присутствием. Я бы позволил ей забыть меня сейчас».

Моё сердце было так изранено, когда я говорил, в нём было столько горечи; и ах! как сладок был для меня её ответ, как тронул мою душу, когда она сказала: «Не говорите мне этого, я всегда буду вашим самым верным, самым дорогим другом, каким была в прошлом, и с тех пор, как вы умерли, моей единственной мыслью было найти вас и поговорить с вами снова».

И я ответил, обратившись к ней: «Это было и моим единственным желанием».

Она спросила, приду ли я снова, и я ответил: «Да!». Ибо куда бы я не пошёл ради неё? Что бы я не сделал? Затем светлый дух сказал, что она не должна больше писать в эту ночь. Он заставил её руку написать и это и сказал, что она должна идти отдыхать.

Теперь я чувствовал, что меня снова тянет к могиле, к моему земному телу на том тёмном церковном дворе, но не к такому же безнадёжному чувству страдания. Несмотря ни на что, в моём сердце зародилась искра надежды, и я знал, что должен снова увидеть и поговорить с ней.

Но теперь я понял, что был там не один. Те два духа, которые были её братьями, последовали за мной и теперь говорили. Я не буду перечислять всё, что они сказали. Достаточно сказать, что они указали мне на то, как велика теперь пропасть между их сестрой и мной, и спросили меня, хочу ли я омрачить своим тёмным присутствием всю её юную жизнь. Если я оставлю её сейчас, она со временем забудет меня, за исключением того, что я был ей дорогим другом. Она всегда с нежностью вспоминала меня, и, конечно, если бы я любил её по-настоящему, я бы не хотел, чтобы ради меня вся её жизнь стала одинокой и пустынной.

Я ответил, что люблю её и никогда не смогу расстаться с ней, не смогу думать ни о ком другом, любя её так, как любил.

Тогда они заговорили о себе и о моём прошлом и спросили, смел ли я думать о том, чтобы связать себя с её чистой жизнью, даже в той туманной форме, в которой я всё ещё надеялся это сделать? Как я мог надеяться, что после её смерти я встречусь с ней? Она принадлежала к той светлой сфере, куда я не мог надеяться подняться в течение долгого времени, и не лучше ли было бы для неё и благороднее, более истинно любя меня, оставить её забыть меня и найти то счастье в жизни, которое ещё может быть ей дано, а не пытаться сохранить любовь, которая может принести ей только горе?

Я слабо ответил, что думаю, что она меня любит. Они сказали: «Да, она любит тебя таким, каким она сама идеализировала твой образ в своём воображении, и таким, каким она в своей невинности нарисовала тебя. Как вы думаете, если бы она знала всю вашу историю, она бы вас любила? Не стала бы она в ужасе отстраняться от вас? Скажите ей правду, дайте ей возможность выбора – свободу от вашего присутствия, и вы поступите благороднее и проявите истинную любовь, чем обманывая её и стремясь привязать её к существу, подобному себе. Если вы действительно любите её, думайте о ней, о её счастье и о том, что его принесёт – не о себе одном».

Тогда надежда во мне угасла, и я склонил голову к праху в стыде и муках, ибо я знал, что был мерзок и не подходил ей, и видел, как в зеркале, что её жизнь ещё может быть освобождена от моей. Она могла бы ещё познать счастье с другим, более достойным, чем я, тогда как своей любовью я лишь увлёк бы её за собой в печаль. Впервые в жизни я поставил счастье другого выше своего собственного, и потому, что я так любил её и хотел, чтобы она была счастлива, я сказал им: «Пусть будет так. Скажите ей правду, и пусть она скажет мне на прощание только одно доброе слово, и я уйду от неё и больше не омрачу её жизнь тенью своей».

Мы вернулись к ней, и я увидел её, когда она спала, измученная горем по мне. Я умолял их позволить мне поцеловать её, первый и последний раз в жизни. Но они сказали, что нет, это невозможно, ибо моё прикосновение навсегда оборвёт нить, которая удерживала её в жизни.

Потом они разбудили её и заставили записывать их слова, а я стоял и слышал, как каждое слово падает, как гвоздь в гроб, где они навеки похоронили мою последнюю надежду. Она, как во сне, писала дальше, пока наконец не была рассказана вся позорная история моей жизни, и мне оставалось только сказать ей самой, что между нами всё навсегда кончено, и она свободна от моего греховного присутствия и моей эгоистичной любви. Я попрощался с ней. Как капли крови, выжатые из моего сердца, были эти слова, и как лёд они упали на её сердце и сокрушили его. Затем я повернулся и ушёл от неё – как, я не знаю, но, уходя, я почувствовал, как пуповина, привязывавшая меня к могиле и моему земному телу, оборвалась, и я был свободен – свободен бродить, где хочу – один в своём опустошении!