Чтение онлайн

Улыбнувшись, Ламберг повернул к нему голову: Я, ты спал? Нет-нет, зашевелился и потянулся Гюнтер, я ждал тебя. Ламберг подсел к нему на тюфяк. Он приблизил губы к рыжей бороде Гюнтера и медленно прошептал ему на ухо: Расскажи, что тебе снилось? Ничего, снова повторил Гюнтер, говорю же, что ждал тебя. Ты уверен? спросил Ламберг, размазывая пот по мускулистому торсу Гюнтера. Гюнтер вцепился ему в запястья и сжал их до боли. Ламберг позволил ему притянуть себя поближе. Добравшись до рта Гюнтера, он ощутил на языке вкус водки. Гюнтер подтянул колени. Ламберг увидел выгнутый дугой пенис. Он не стал его касаться, а лишь взъерошил волосы вокруг. Задержался на бедрах, на мускулах живота. Гюнтер издал другой, почти умоляющий хрип. Тогда Ламберг отлепил его пенис от живота, наклонился и, закрыв налитые кровью глаза, заглотил его, как клубнику.

Они ждали его, перелистывая стихи Кеведо. Ханс и Софи попросили Альваро помочь им с испанскими переводами. Скованные неизбежным визитом приятеля, они нервно улыбались и не смели притронуться друг к другу. Во сколько он обещал прийти? спросила Софи. В половине четвертого, ответил Ханс, и это странно, потому что обычно он очень пунктуальный.

Минут через пятнадцать в седьмой номер постучали. Альваро приветствовал друзей по-испански, шутливо имитируя их саксонский акцент, и извинился за опоздание. А Эльза здесь? спросила Софи. Кто? насторожился Альваро. Эльза? а! да, я видел ее внизу, а что? Не знаю, какая муха ее сегодня укусила, ответила Софи, с ней просто не было сладу: привела мне все мыслимые и немыслимые доводы, почему она не может меня сегодня сопровождать, и теперь сидит внизу, вместо того чтобы, как обычно, уехать. Ну, откашлялся Альваро, прислуга в наши дни, знаете ли.

Мы отобрали Кеведо, перечислял Ханс, Лопе де Вегу, Хуана де ла Крус, Гарсиласо… И Гонгору? подсказал Альваро. Нет, лучше без Гонгоры, ответил Ханс, он непереводимый. Но, возразила Софи, разве не ты сам говорил, что перевести можно любого поэта? Да-да, любого, улыбнулся Ханс, кроме Гонгоры. И ты сумел понять его на испанском? удивился Альваро. Ну, более-менее, ответил Ханс, у меня в сундуке есть пара его книг. Однако сколькими же языками ты владеешь? спросил Альваро. Несколькими, ответил Ханс. Но когда ты успел их выучить? допытывался Альваро. Скажем так: в путешествиях, ответил Ханс. Он подошел к сундуку, порылся в нем, достал толстый фолиант и положил его на стол. Альваро с любопытством разглядывал книгу. Она называлась «Dictionary of the Spanish and English Languages, Wherein the Words Are Correctly Explained, Agreeably to Their Different Meanings» [113] , была написана Генри Неуманом, издана в Лондоне в 1823 году и содержала большое количество терминов по искусству, наукам, коммерции и мореходству. Это чудо, объяснил Ханс, не раз выручало меня из беды.

Чего мы до сих пор не нашли для нашей европейской антологии, объяснила Софи, так это современных испанских поэтов, ты знаешь хотя бы одного? Даже не ломайте головы, пошутил Альваро, в Испании все современные поэты скончались еще во времена барокко. В таком случае, сказала Софи, мне хотелось бы включить в этот сборник Хуану Инес де ла Крус, она жила в колониальной Мексике и, насколько я понимаю, в Испании была очень популярна, не так ли? я видела некоторые ее сонеты… где у нас этот старинный мадридский томик? не передашь его мне, Ханс? спасибо, ну вот, к примеру. Вместо очередного куртуазного рыцаря, воспевающего свою возлюбленную, одну из этих невидимых девиц, за всю поэму не раскрывшую рта, повествование ведет сама девушка. Это очень серьезный и очень ироничный короткий сонет. Вот, прочти:

Если хочешь перевести это, заметил Альваро, нужно быть осторожной со словом diamante, здесь игра слов: di-amante [115] , то есть некто дорогой, но твердый, непроницаемый для любви. И верно! воскликнула Софи, поднимая глаза от книги, а я и не заметила! и обрати внимание на конец. Стихотворение начинается в трагическом тоне, а заканчивается довольно деловито. После стольких мытарств дама пытается сделать выбор: то ли причинить боль другому, то ли принять ее на себя? И решает, что страдание и самопожертвование ей ни к чему:

Конечно, с воодушевлением продолжала Софи, идеальной была бы взаимность, но Хуана Инес нас предупреждает, что коли без жертв никак нельзя, то жертвой будет не она. Мексиканская монахиня шестнадцатого века! Почитали бы ее мои подруги! (Мы это переведем, засмеялся Ханс, и ты подаришь им по экземпляру на выходе с воскресной мессы), этот сонет так отличается от других любовных сонетов такого типа! например, от сонетов Гарсиласо, замечательных, тонких, но всегда проникнутых этой пугающей идеей: я тебя люблю, поскольку ты безмолвна, поскольку я едва с тобой знаком, а большего мне и не надо:

Если я правильно понимаю, продолжала Софи, указывая длинным пальцем на страницу, образ любимой так отчетливо запечатлен в душе поэта, что он не испытывает необходимости ни быть с ней рядом, ни общаться: все, что он хотел бы ей сказать, ему уже известно, уже заранее начертано в его душе (ну нет, пожалуйста! нет! запротестовал Альваро), и потому он говорит, поправь меня, если я ошибаюсь, он признается, что вымышленный образ возлюбленной он предпочел бы созерцать один, наедине с собой:

Нам дают понять, продолжала Софи, что героиня обладает редкими достоинствами, вдохновившими поэта на его произведение. Но сам поэт, перебирая ее достоинства, этой девушки остерегается, то есть хочет защитить себя, верно? прячется, чтобы любимая не слишком влияла на его жизнь. Он пишет в одиночестве, закрыв глаза, и все это говорит самому себе! (Ой, Ханс, взмолился Альваро, останови ее, дай ей отпор! иначе она оставит нас вообще без классиков! Ханс вздохнул и пожал плечами), а здесь, ниже, смотрите, еще одна красивая и немного подозрительная строка: «mi alma os ha cortado a su medida» [119] , но зачем же выкраивать?

С помощью Альваро, пары словарей и учебника испанской грамматики они перевели стихи Кеведо, Хуаны Инес, Гарсиласо и Хуана де ла Крус. Сначала они обсуждали текст, сравнивали свои ощущения, а затем набрасывали первый черновик перевода. Познания Альваро в немецком были почти безупречны, но в стихотворных размерах он ровным счетом ничего не понимал. Если Ханс или Софи сомневались в какой-нибудь строфе, они просили перевести ее более литературным языком, а затем старались подогнать под рифму и размер. Альваро забавляло, как ловко они жонглируют слогами и ударениями, словно во рту у них метроном. Они казались похожими друг на друга, счастливыми и немного нелепыми. Когда их раздумья слишком затягивались, Альваро спрашивал себя, отчего им так важно, как именно что-то сказать, если они точно знают, что именно хотят сказать. Странное занятие, думал он, и странный способ любить. Но им он ничего не говорил (ни о стихах, ни о любви), а просто ждал, пока они что-нибудь решат.

В какой-то момент они позволили себе перерыв. Ханс попросил у госпожи Цайт кувшин лимонада. Софи заговорила о тех различиях, которые заметила между своим родным языком и языком Альваро. В противоположность ее ожиданиям, говорила она, немецкий и английский стихотворный метр напоминают танец, а испанский — военный марш. В немецкой поэзии танцовщик отсчитывает шаги до тех пор, пока не примет решение развернуться и перейти к следующему стиху, независимо от того, сколько шагов было пройдено. Она более разговорная, не так ли? и идет от дыхания. А испанские стихи красивы, но в них есть какая-то скованность, натужность, словно они возникли не из разговорной речи, и, помимо ударений, нужно еще считать количество слогов, а это уже задача пифагорическая. Могу себе представить, какой технической подготовки она требует, возможно, поэтому стихи на испанском порой звучат так же высокопарно, как на французском. Судя по всему, на твоем языке очень трудно добиться разговорности и одновременно соблюсти метрику! Возможно, пожал плечами Альваро, я не очень разбираюсь в стихах. Но хочу сказать, что кастильский синтаксис мне кажется гораздо более гибким, более плавным, что ли, чем немецкий. И в немецком, и в английском чувствуешь себя каким-то барабаном: бом-бом! бом-бом! первый-второй! субъект-глагол! никогда не удается сильно отклониться от намеченной фразой дороги, наверно, поэтому вы, немцы, так категоричны в суждениях: ваш язык допускает импровизацию не более чем в половине предложения, и вам приходится заранее формулировать свои мысли, чтобы не нарушать порядок. Испанский же, сами видите: испанский синтаксис такой же, как испанская политика! Влачится, куда кривая вывезет. Ульрика говорила, что на испанском я выражаю свои мысли более изобретательно, но менее вразумительно. Не знаю, может быть, и так.