Чтение онлайн

Растерянный и напуганный больше Рейхардта, Ханс делает то, чего делать не собирался, то, чего сам не ожидал и что приносит ему столько же облегчения, сколько боли: он снова закрывает глаза. Не теряя времени, испытывая одновременно стыд, благодарность и злобу, Рейхардт доводит дело до конца. Он хватает берет Ханса, присовокупляет его к содержимому узла и бегом бросается к дороге.

Сквозь оконные стекла небо напоминало экранирующий лампу лист бумаги. Нудный дождь припускался снова и снова. Уже несколько дней Ханс и Софи расставались на полчаса раньше — дни стали короче.

Уже уходишь? спросил Ханс, нажимая на ее сосок, как на кнопку. Софи кивнула и стала торопливо одеваться. Подожди, сказал он, я хотел тебе кое-что сказать. Она обернулась, выгнув дугой одну бровь, но не прекращая натягивать на себя одежду.

Дело вот в чем, начал Ханс, в издательстве полагают, вернее, так они мне написали, что, наверно, имеет смысл слегка подправить наши переводы французских либертинов, помнишь? поэтов Де Вио, Сент-Амана, да? короче, речь о них (подправить? переспросила Софи, и поднимавшийся по ноге чулок остановился, имеет смысл? ты о чем?), именно подправить, я о том… короче, они говорят, что за последнее время издательство уже несколько раз нарывалось на неприятности, поэтому они нам советуют (советуют? перебила его Софи, или требуют?), это смотря как взглянуть, просто они просят нас по возможности не раздражать цензуру: похоже, что в прошлом месяце они снова привлекли к себе внимание одним из наших переводов (вот как? каким же именно?), точно не могу сказать, они его не назвали, но ты теперь и сама знаешь, что такое французские либертины, короче, похоже, в издательстве занервничали, они опасаются, что у них изымут весь каталог, понимаешь? а дело-то пустяшное… ну… что там… слегка сбавить тон, не отказываясь от (подожди-ка, подожди! не ты ли мне говорил, что, если мы напечатаем эти стихи под настоящими именами их авторов, цензура не догадается увязать их с «черным» списком?), так и вышло, дорогая, так и вышло! они не догадались, но, видишь ли, похоже, что на этапе подписания гранок цензор все-таки что-то высказал; как мне объяснили в издательстве, на этот раз к ним прислали не их постоянного цензора, тот всегда на нашей стороне и пропускает буквально все, но, к несчастью, он заболел, а кретин его заместитель заявил, что не пропускает в печать не менее пятнадцати страниц, если только мы не, ты меня слушаешь? так мне сказал Брокгауз, если только мы не проявим достаточной изобретательности и не подретушируем отдельные пассажи, а…

Софи, уже в полном облачении, смотрела на него, подбоченясь. Ханс смолк на полуслове и уставился в пол.

Послушай, предпринял он новую попытку, мне тоже все это не по душе, но если мы хотим опубликовать либертинов, то другого выхода у нас не будет (ну, значит, отрезала она, не будет и либертинов), нет! будут, будут! либертины будут! будут опубликованы, несмотря на все препоны и в объеме, максимальном в условиях цензуры, но ведь это станет возможным только так и никак иначе, ведь было бы гораздо хуже, если бы они запретили все наши переводы (честно говоря, вздохнула она, даже не знаю, хуже это было бы или честнее), нет, подумай сама! ты знаешь, сколько угроз получал журнал «Ирис»? а знаешь, что творилось с еженедельником «Literarisches Morgenblatt»? его не раз закрывали на разные сроки, Брокгауз даже сменил его название, но он снова был закрыт, и так продолжалось годами! в итоге издательство потеряло уйму денег и десятки тысяч экземпляров журнала, поэтому, понятно, они стараются избегать неприятностей, ведь мир книг состоит и из этого тоже, не только из посещений библиотек, ведь есть и другое: преодоление обстоятельств, например (это я понимаю, но в таком случае давай откажемся что-либо менять, и пусть они поручат перевод кому-нибудь другому, таким образом, мы не помешаем выходу книги, но не станем потворствовать цензуре), да ведь книга почти готова! как можно отказаться от стольких часов работы! (мне тоже жаль, но я предпочитаю отказаться от работы, чем от чувства собственного достоинства), любовь моя, я всего лишь прошу тебя взглянуть на это по-другому: цензура неизбежна, но в то же время тупа, и у нас всегда есть возможность придумать более спорный вариант, но вложить в него тот же смысл, пусть не столь явный, мы можем даже воспользоваться случаем и улучшить наши переводы (поверить не могу, что ты предлагаешь мне подчиниться подобному требованию!), да я не собираюсь ему подчиняться! я собираюсь манипулировать им в своих интересах (переводить и манипулировать — разные вещи, тебе не кажется?), ты отлично знаешь, что эта ситуация неприятна мне не меньше, чем тебе, но если мы по-настоящему верим в наши переводы (дорогой мой, именно поэтому! потому что я верю в наши переводы, именно поэтому я не откажусь ни от одной запятой!), отлично, но это все теория, а печальная действительность иная, не кажется ли тебе, что гораздо смелее было бы принять эту действительность и бороться с ней изнутри, сохранив как можно больше текстов? (и ты говоришь мне о борьбе! так почему же мы не можем бороться по-настоящему и воспротивиться произволу? напиши в издательство и скажи им), это не называется бороться, Софи, это называется сдаться, доверься мне, ведь я уже так делал (что? ты так делал? так вот как ты работаешь! я просто не узнаю тебя, Ханс, честное слово! я тебя не узнаю!), да! нет! иногда! но соблюдая свои интересы, и ни одному автору я не приписал ни единого слова, которого он не говорил или не мог бы сказать, клянусь, я просто не знаю, как тебе объяснить: вместо того чтобы негодовать и вставать в позу, я всегда старался обойти проблему хитростью, понимаешь? при помощи иносказаний, это вопрос стратегии (это вопрос принципа, отрезала Софи).

Ханс раздраженно замолчал. Он взглянул на нее, она собирала вещи, готовясь к уходу, а потом сказал: Сразу видно, что ты не зарабатываешь переводами на жизнь. Руди, конечно, тоже.

Он увидел, как стиснула рука Софи дверную ручку, как напряглись суставы ее пальцев. Через секунду она опустила руку. Стоя к нему спиной и медленно натягивая перчатки, Софи сказала: Поступай как знаешь. Раз уж ты взял на себя труд напомнить мне об этом, то да! я всего лишь любительница, в то время как ты профессионал. Весь вопрос в том, нужна ли профессионалу помощь любительницы. До свидания.

Плечи Руди Вильдерхауса, думал Ханс, глядя на эти плечи, после отпуска выглядят так, словно на них теперь лежит больше груза, чем прежде. И уже не прежним был тон, которым Руди обращался к Хансу в Салоне, хотя слова, возможно, произносились те же, но голос звучал как-то придушенно, словно ему каждый раз перехватывало горло, когда, обернувшись к Хансу, он говорил что-нибудь вроде «доброй ночи, рад был вас видеть» или «господин Ханс, не передадите ли сахарницу?», во всем том настороженном внимании, продолжал анализировать Ханс, с которым Руди разглядывал каждый его жест, каждую реакцию, было что-то напоминавшее лупу. Ханс старался не замечать этих новых обстоятельств и даже пробовал вести себя еще любезней, всеми силами вытравляя из своих повадок непроходящее чувство вины. Но деваться было некуда, Руди был тут как тут каждую пятницу, дышал Хансу в затылок и чересчур энергично пожимал ему руку. И все-таки мало-помалу, хоть и со скрипом, в обоих семействах все вернулось на круги своя: Вильдерхаусы водворились в свой помпезный особняк на Королевской улице, Руди открыл охотничий сезон, а в доме Готлибов продолжали готовиться к свадьбе, обещавшей стать в городе свадьбой года.

Бледная миловидная дама, глядевшая из рамки на письменном столе, все чаще отводила взгляд от раскисших глаз господина Готлиба, когда он, уставившись на портрет и словно ожидая от него каких-нибудь слов, какой-нибудь подсказки, хоть чего-нибудь! сжимал в руке шестую рюм-ку коньяку. Как выяснил Бертольд, прошпионив у двери кабинета все последние недели, господин Готлиб вечерами напролет только тем и занимался, что выдвигал и задвигал ящики письменного стола. А намедни слуга уличил хозяина в неслыханной, в несвойственной ему забывчивости: вместо того чтобы завести настенные часы ровно в десять, господин Готлиб завел их почти на двадцать минут позже. Плюс ко всему сегодня он не встал, как обычно, спозаранку, зато в полдень ворвался в кухню и наорал на Петру из-за каких-то маслин.

Потренировав слух у дверей кабинета, Бертольд осторожно постучался. Из-за двери донеслось недовольное брюзжание. Камердинер вошел, прижав подбородок к груди. Сударь, запинаясь, начал он, я пришел, чтобы, э-э, одним словом, я только хотел вам напомнить, что сегодня у вас запланирован визит к Грассам, и вчера они прислали повторное любезнейшее приглашение, вот, собственно, и все, сударь, а экипаж готов, так что, как только вам будет угодно (К Грассам? рявкнул господин Готлиб, вытягивая шею, как черепаха, к этим кретинам? и с каких это пор я должен навещать всяких тупиц только потому, что они прислали мне пошленькую записульку? из-за этого ты колотишь мне в дверь? из-за этого меня беспокоишь?), о! нет, сударь, я не хотел вас беспокоить, но дело в том, что, и простите мне мою дерзость, что уже много дней вы почти не выходите из дому, и сей факт, честно говоря, заставляет беспокоиться за ваше здоровье, сударь, а прошлой ночью, сударь, вы неразумно (неразумно? вскинулся господин Готлиб, ты это обо мне или о себе?), э, я хотел сказать, неосторожно вышли на ночную прогулку в одиночестве, даже не приказав мне вас сопровождать, и подвергли себя тем самым бог весть каким опасностям, а я даже не знал, тепло ли вы оделись, поэтому, сударь, сегодня я взял на себя смелость подумать о подготовке экипажа, хотя бы на завтра, кроме того (можешь идти, Бертольд, спасибо, отмахнулся от него господин Готлиб).

Бертольд отступил на два шага и, скрывая недовольство, вскинул подбородок, а затем объявил: Есть еще кое-что, сударь, о чем я пришел вам сказать. Бертольд произнес это твердо и якобы смиренно, но подпустил в свою речь немного яду, чуть ли не укоризну, словно в глубине души не столько хотел услужить господину Готлибу, сколько давал ему понять, что пора брать себя в руки, что это в их общих интересах. Лакей Вильдерхаусов, произнес Бертольд после взвешенной паузы, только что вручил мне визитную карточку господина Руди, в которой он сообщает о своем визите. Вот красотища! мгновенно отреагировал господин Готлиб, и ты только сейчас мне об этом сообщаешь?! какого дьявола ты не сказал мне об этом раньше? Я собирался, сударь, ответил Бертольд, отчеканил вам это в тот момент, когда вы меня. Ладно, ладно! прервал его господин Готлиб, отодвигая бутылку, одергивая лацканы сюртука и одновременно выбираясь из кресла, не будем терять времени, ступай, попроси Петру приготовить легкие закуски и поднос с индийскими чаями, но какого черта ты не сказал мне раньше! а когда, говоришь, заходил лакей? Не более часа назад, ответил Бертольд, вытягиваясь в струнку. В таком случае забери это! скомандовал господин Готлиб, указывая на бутылку, и пойдем одеваться.

Скрип лакированной кожи замер у дверей кабинета. Раздалось легкое покашливание. Словно от неожиданной заминки в разгар шествия, правый ботинок Руди потерся о левую штанину. Густой, почти зримый цитрусовый аро-мат окутал пространство возле кабинета. В дверь троекратно, уверенно постучали: Руди знал, что однократный стук чаще всего свидетельствует о застенчивости, двукратный близок к заискиванию, а троекратный всегда равносилен требованию.

Там, за дверью, господин Готлиб тоже откашлялся, но оба не обратили внимания на то, что копируют друг друга. Хозяин дома хотел было встать и открыть дверь, но почувствовал, что если у него и остались какие-то силы, то воспользоваться ими он сможет только здесь, посреди собственного кабинета, если не покинет кожаное кресло. Да-да, войдите! проговорил он с деланым равнодушием, но чересчур зычно. Руди влетел в кабинет стремительно, как муж, который до времени вернулся домой и бежит, наступая на полы одежды. Они поприветствовали друг друга, предельно сократив церемонии, обменялись двумя-тремя обязательными фразами и приступили к делу.