Чтение онлайн

Профессор Миттер [от всей души, еще назидательней, чем обычно]:

[Профессор Миттер послушно изобразил, что уходит, как того требовала ремарка в тексте. Глядя на него, Ханс подумал, что этот господин, в сущности, не такой уж плохой актер. Он представил себе его в театральном костюме и на подмостках. Образ оказался настолько ярким, что Ханс на секунду закрыл глаза. Его разбудил собственный зевок.]

Руди:

[Первой начала аплодировать дама Росаура, то бишь госпожа Питцин. Альваро и госпожа Левин вежливо последовали ее примеру. Софи облегченно улыбнулась и сказала: «Эта сцена была последней, друзья мои, поздравляю».]

Целуя Софи, Ханс ощутил на ее губах привкус страха: они почти не раздвигались, язык утратил гибкость, зубы словно держали оборону. Что с тобой? спросил Ханс и отстранился. Она улыбнулась, опустила голову и крепко его обняла. Больше он ничего не спрашивал.

Усевшись за письменный стол, Софи молча на него посмотрела, словно предоставляя ему слово. Он открыл сундук, достал книгу и положил перед Софи. Помнишь наше эссе о немецкой поэзии? спросил он, стараясь говорить весело, то самое, которое нам заказали в «European Review»? так вот, прежде чем отправить его в издательство, я хочу добавить к нему еще одного поэта, смотри, это «Книга песен» Генриха Гейне, мне прислали ее вчера из Гамбурга, она вышла недавно и, похоже, с большим успехом: я читал рецензию в журнале «Гермес» [150] . Софи раскрыла книгу, задержавшись взглядом на ее обложке. Экземпляр был явно не новый, но Софи ничего не сказала: она уже привыкла к библиографическим тайнам Ханса. Он, видимо, заметил ее удивление и объяснил: Почта работает все хуже и хуже, эти мерзавцы-почтальоны чудовищно небрежны.

И? спросил он, каково твое мнение? (сама не знаю, ответила она, его стихи звучат как-то смущенно, словно он заведомо лишает их серьезности), верно! но именно это мне и нравится. Здесь есть одно стихотворение, не знаю, обратила ли ты на него внимание, о французских солдатах, которые возвращаются домой после русского плена. Проходя через Германию, они узнают, что Наполеон разбит, и плачут. Это стихотворение привлекло меня тем, что автор решился предоставить слово врагу, поступок, который мы, немцы, оценили бы во французском авторе, окажись мы на месте побежденных. Думаю, сейчас в поэзии половинчатость невозможна: либо ты хочешь стать Новалисом или Гёльдерлином, либо отрекаешься от неба и идешь по пути Гейне (погоди-ка, сказала Софи, закладывая пальцем страницу, ты об этом стихотворении говорил? «Гренадеры»?), да, как раз о нем! давай его прочтем?

Даже после второго прочтения, заметила она, не могу сказать, что оно бонапартистское. Эти люди чувствуют, что обязаны отдать жизнь за Наполеона, но подобная преданность так же бесчеловечна, как и ответ первого гренадера, который не может понять второго, беспокоящегося за свою семью. Возможно, ответил Ханс, я об этом не думал. Но мне кажется, стихотворение сильно именно тем, что в нем не осуждается ни первый, ни второй, верно? в нем просто показаны два разных отношения к судьбе.

Положив голову на плечо Ханса, Софи смотрела на его отвердевшие соски: они все еще были напряжены, но уже не от предвкушения, а от холода. Дорогой мой, сказала Софи, не пора ли затопить печь? Правда, согласился Ханс, садясь в постели, холодновато. Уже не лето, прошептала она. Нет, уже нет, прошептал он.

Послушай, сказала Софи, мне нужно с тобой поговорить (Ханс протянул ей туфлю), а! спасибо, где она была? (Ханс кивнул на щель между кроватью и стеной), понимаешь? отец с каждым днем все больше нервничает и беспробудно пьет, Вильдерхаусы в раздражении, я все, что могу, скрываю, но мне все труднее удерживать их в рамках. Вчера Руди говорил со мной, и, знаешь? он был так зол, что мы поссорились, и я с трудом его успокоила, но не могу сказать, надолго ли (и? спросил он, прикрыв глаза), и я подумала, что, может быть, было бы разумнее, только на время! прекратить (прекратить? эхом отозвался он), я хочу сказать, прекратить переводить вместе, что ты думаешь? Ханс, посмотри на меня! только на время! пока все немного не уляжется (а-ха! он очень медленно выдохнул, это значит, что видеться мы тоже не будем?), нет, конечно, будем! любовь моя, я все обдумала (а! расскажи!), по сути ничего не изменится, нам только нужно будет встречаться с большей осторожностью и, возможно, не так часто. Эльза будет мне помогать, мы сможем быть вдвоем как минимум раз в неделю, понимаешь? когда Эльза будет ходить по каким-то поручениям, я буду выходить с ней и забегать к тебе, а она будет ждать меня на нашем обычном месте во вполне пристойное время, так, по моим расчетам, мы сможем проводить пару часов наедине (ну, если другого выхода нет…), пока нет, думаю, что нет.

Прежде чем за ней закрылась дверь, она обернулась и сказала: Знаешь, что меня выводит из себя? что приходится оставить незаконченной антологию европейских поэтов. Половина Хансова лица появилась в дверном проеме, и он ответил: Когда-нибудь мы ее закончим.

Раскрытая книга на столе повторяла стихи Гейне:

Мякоть послеполуденного дня плотно облепила луга. По пути к мосту Ханс видел затуманенные своды крыш и колючие башни Вандернбурга. От земли тревожно пахло дождем. Вдалеке журчала Нульте. Редкая повозка нарушала апатию главной дороги. Ханс надолго отключился от внешнего мира, но вдруг посмотрел себе под ноги и цокнул языком, вспомнив, что не прихватил с постоялого двора овечий сыр для шарманщика.

В пещере было холодно. Внутренние камни покрылись скользкой патиной. Выбежавший навстречу Хансу Франц нервно обнюхал его руки, словно чувствуя, что им полагалось что-то принести. Шарманщик и Ламберг сгребали дрок, газеты и остатки листвы. Помощь нужна? спросил Ханс, растирая руки выше локтя. Да, будь добр, ответил старик, сделай милость, сядь и вспомни, что тебе сегодня снилось, Ламберг уже много дней никаких снов мне не приносит. Ханс напряг память и понял, что не может вспомнить ни одного последнего сна: придется опять что-то выдумывать. Это меня больше всего забавляло в Рейхардте, вздохнул шарманщик, складывая хворост, он всегда приносил с собой какой-нибудь новый сон. Ты так ничего и не выяснил? спросил Ламберг, поденщики говорят, что давно его не видели. Ничего, сокрушенно ответил старик, мы все в полном неведении. Ханс подошел и помог им раздуть костер. Когда языки пламени осветили их лица, он заметил на шее Ламберга круглое пятно, то ли рану, то ли укус. Он отвел глаза и поднял лацканы шерстяного пальто.

Ламберг ушел рано. Сказал, что завтра у него тяжелый день: с осенними заказами вышла задержка, и на фабрике ходят слухи о новых увольнениях. Шарманщик обмотал шею шарфом и пошел его провожать. Через несколько минут, видя, что старик задерживается, Ханс застегнул пальто и пошел его искать.

Моросило так мелко, словно не моросило вовсе. Ханс застал старика созерцающим угасание дня. Тучи догорали медленным фейерверком. Этот дождик действует мне на нервы, сказал Ханс, устраиваясь рядом со стариком. В такое время года он всегда тут как тут, ответил шарманщик, это умный дождик, он говорит, что приближается зима, и заботится о цветах. О каких цветах? удивился Ханс, всматриваясь в жухлую траву. О тех, во-он тех, ответил старик, указывая на разноцветные точки вокруг стволов, последние осенние цветы всегда гораздо красивее весенних. Они замерли, такие разные, видя, что луч света отсекается от них, как пуповина.

Ханс вышел из кафе «Европа» и внимательно оглядел узкое русло Стекольного проезда: если он ничего не перепутал, то третий переулок налево должен вывести его на Гончарную улицу, по ней можно добраться до Герцогской, к вандернбургскому банку, а оттуда прямиком на Рыночную площадь. Правильно, это самый короткий путь. Но где же, черт побери, Гончарная? за три улицы до или после кафе «Европа»? Ханс мог по памяти нарисовать центральную часть города, но почему же так редко он оказывался прав? как могло так выйти, что?