Чтение онлайн

Часть территории отеля мягко освещалась, но другая погружена в такую темноту, что ступеньки не были видны. Эд включил фонарик на телефоне, но даже при ограниченном освещении мы так часто спотыкались на каменной тропинке, что не переставали смеяться, прокладывая себе дорогу. Наконец, добрались до границы парка, обозначенной обрывистым рядом кустарников на краю скалы, где лунный свет разливался над озером.

— Можно я здесь останусь навсегда? — вздохнула я.

Развернувшись, я неожиданно подвернула ногу на неровной дороге и упала на лодыжку.

— Ты в порядке?

Эд опустился на колени рядом со мной. Я вздрогнула.

— Ненавижу проявлять слабость, но… нет. Очень больно.

Он осветил фонариком телефона мою ногу и аккуратно провел рукой по лодыжке.

— У тебя есть туристическая страховка?

— Думаешь, перелом?

— Пока не знаю. Но она не распухла, что хорошо. Можешь пошевелить ногой или дотронуться до нее?

Я подняла ногу и подвигала ею.

— Ой! Больно, когда я так делаю.

Эд положил телефон в задний карман.

— Перелома нет.

— Но ведь больно! — запищала я.

— Я верю тебе. Но ты бы не смогла поднять ногу при переломе.

Я ругнулась. Эд помог мне встать на ноги, и пока прихрамывая ковыляла к скамейке с видом на озеро, поддерживал меня за локоть. Присев, я потерла лодыжку и проворчала:

— В следующий раз пойду в другое место за сочувствием.

Мой взгляд остановился на его шее, на короткой щетине на подбородке, на его раскрытых губах, на его глазах, в которых отражался серебристый свет луны. Под бешеный стук сердца, я увидела его губы, приближающиеся ко мне, не понимая наяву ли это.

— Все в порядке?

Подняв голову, увидела консьержа, всматривающегося в темноте. Я выпрямилась. Эд встал, чтобы поговорить с ним.

— Да, хорошо. Grazie.

— Ах! Мне жаль! Мой коллега увидел по камерам наблюдения, что сеньора упала. Не нужна ли вам медицинская помощь?

— Я в порядке. Честно. Но спасибо, — ответила я.

— Без проблем. Еще раз извините, что потревожил вас, — искренне проговорил он перед тем, как уйти.

С тех пор, как из ее любящих объятий вырвали Кристофера, прошли месяцы, а гнев Пегги рос и усиливался. Временами казалось, что бурлящая в венах злость, словно горячая ртуть, — единственное настоящее чувство, которое у нее осталось.

Она начала презирать все, что было связано с ее отцом, на которого когда-то смотрела с обожанием. Теперь она видела совершенно другого человека. Она задыхалась от зловония табака, исходившего от его усов. Жир, нависавший над его брюками, и то с какой прожорливостью он ел, насыщая свою жадность, вызывали отвращение. Ей было ненавистно сидеть с ним за одним обеденным столом, пить воду из одного крана, дышать одним застоявшимся воздухом их гостиной.

Лживая мать была ничуть не лучше. Пегги претила мысль находиться рядом с ней. Не извинившись, мать надеялась на прощение, очевидно свято веря, что «нормальные» отношения можно восстановить и так. Но девушка не ждала извинений. Сочувствие, нежность или сострадание были ей не нужны, потому что больше всего она презирала только одного человека — саму себя. Это она подписала бумаги. Она позволила забрать сына. Пусть и в полусознательном состоянии, по глупости, блуждая словно в тумане. Она никогда не поверит, что так будет «к лучшему». Проведя всю осознанную жизнь в абсолютном послушании, она не знала, как бороться, и за это не могла простить себя.

Пегги отказалась ходить в церковь. Сидеть рядом с родителями, слушать, как они бормочут молитвы, было выше ее сил. Ее мозг не мог соотнести слова, произносимые в этих золотых стенах, с тем, что произошло в ее жизни. Христианские ценности, которым ее учили: доброта, человечность, любовь. Именно в этом заключаются библейские уроки, не так ли? Теперь, когда она сидела в церкви на холодной скамье и слушала проповеди, каждое слово, словно деревянное яйцо, отдавало фальшью и пустотой. Где были все эти ценности в тот день, когда ее ребенка отдали незнакомцу, как будто настоящей матери никогда не существовало?

***

Когда мягкие ткани растянутого живота после родов постепенно сокращались, девушка продолжала существовать, но не жить. Каждое утро вставала, садилась в автобус, ехала на новую работу секретарем менеджера спичечной фабрики. Ее босс был неплохим. И Пегги была готова мириться с тем, что он разглядывал ее грудь, пока она печатала на машинке.

Но однажды покинув дом утром как обычно, она решила, что хватит — она не пойдет больше на работу и вместо этого взяла такси в Найтингейл-Хаус.

Водитель высадил ее за воротами, и Пегги направилась по той же самой хрусткой дорожке, по которой ходила беременной и удивилась зловещему и мрачному виду здания. Когда девушка позвонила в колокольчик, одна из медсестер открыла и тут же застыла, узнав непрошенную гостью. Затем, попросив подождать в холле, ушла.

Появление молодой женщины вызвало, как позже опишет полиции директриса, «ужасную сцену». Все, что девушка хотела узнать, это где ее сын и вернуть то, что по праву принадлежало ей.

— Но Пегги, он не твой, — спорила матрона.

Сначала она сочувствовала, но когда девушка отказалась согласиться, схватила ее за руку и позвала двух медсестер на помощь, чтобы вытолкнуть гостью за дверь. Отказываясь уходить, Пегги сидела на ступеньках, пока позже не приехала полиция и не отвезла ее домой.

Миссис Беннетт из соседнего дома чистила крыльцо в то время, когда подъехала полицейская машина и все видела. После этого Пегги в течение нескольких месяцев была темой разговоров всей улицы. В глазах рыдающей в подушку каждую ночь матери, такой позор был намного хуже, чем все то, через что пришлось пройти дочери.

***

Когда наступило второе лето со дня рождения Кристофера, Пегги уже не могла терпеть. В 1965 году ей исполнилось двадцать четыре, вполне достаточно, чтобы уехать так далеко, как только можно себе вообразить.

Она думала о Джеке Ньюмене в Голливуде, в блаженном неведении о судьбе своего ребенка. Сына, о существовании которого он никогда не ведал. И как она подозревала, вряд ли захотевшем иметь с мальчиком что-либо общее, даже если бы и знал. Вспоминая его сейчас, ей было трудно понять, чем он ее околдовал. Обаяние актера было поверхностным, улыбки одинаковыми. Но в одном парень был прав: за пределами ее дома действительно был целый мир.