Чтение онлайн

— Через час я тебе все привезу, — сказала ей Женечка.

Съездила домой, вернулась, Любовь Юрьевна была уже в палате, сидела на койке поникшая, сдавшаяся. У Женечки сердце сжалось от предчувствия. Поговорив с ней, она нашла лечащего врача, которого уже назначили матери. Им оказался высокий приятный мужчина лет сорока с пышными волосами, украшенными равномерной сединой. Звали его (Женечка предварительно узнала у медсестры) Вадим Сергеевич.

— Пока ничего сообщить не могу, — сказал он. — Нужен детальный осмотр, обследование. Приходите послезавтра.

Диагноз, который она узнала через день, ее ошеломил.

— И ничего нельзя сделать?

— Мы попробуем, — сказал Вадим Сергеевич. — Но болезнь очень, очень запущена. Извините за жестокость, но я давно занимаюсь этим. И не раз видел, как человек сгорает буквально за месяц.

— Этого не может быть! — сказала Женечка.

Врач молчал.

Женечка заплакала.

Вадим Сергеевич стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу.

Кое-как Женечка успокоилась: ведь нужно идти к матери, нужно быть веселой и бодрой.

И она вошла в палату бодро и весело.

Стала говорить о каких-то пустяках, пытаясь развеселить мать.

Но Любовь Юрьевна смотрела на нее уныло, тяжело.

— Боюсь я за тебя, Женька, — вдруг сказала она.

— С какой стати?

— Никак ты не повзрослеешь. Любой тебя обманет, любой вокруг пальца обведет.

— Ты еще про розовые очки скажи.

— И скажу.

— Нету их, мама, — вздохнула Женечка, понимая, что надо утешить Любовь Юрьевну. — Больше нет. Я прекрасно вижу, что в жизни все подлецы и сволочи.

— Ну и слава богу! — обрадовалась мать прозрению дочери. Но тут же встревожилась: — То есть как это все? Ты в крайности не впадай тоже! Есть все-таки приличные люди, хоть и мало. Вот врач мой, Вадим Сергеевич, очень хороший человек! Заботливый, внимательный. Интересно, женатый он или нет? По возрасту должен быть женатый. Но они в этом возрасте часто и разведенными бывают. И если такой мужчина встречает молодую женщину, он ее потом до смерти на руках носит!

Женечка в душе усмехнулась наивным рассуждениям матери. Она понимала, что той хочется видеть ее устроенной, определившейся. Но почему мать говорит с нею так, словно уже прощается? Неужели чувствует? Неужели — знает? Господи, как же ей тяжело в таком случае!

…Последние недели и дни Любови Юрьевны были и впрямь тяжелыми. Уже она не могла обходиться без наркотических инъекций, большую часть времени проводила в забытье или полусне.

И однажды ночью, когда Женечка сидела рядом с ней и при тусклом свете ночника читала книгу, Любовь Юрьевна во сне зашевелилась, приподняла руку. И — затихла. Женечка побежала к дежурному врачу, к сестрам.

Но сделать уже ничего было нельзя.

И долгое время после этого Женечка приходила в себя: это было первое большое горе в ее жизни.

Она как-то потускнела, замкнулась. На работе отбывала служебные часы, дома читала или смотрела телевизор. Три раза в неделю ходила на курсы английского языка, сама не зная зачем. Еще два раза в тренажерный зал. Надо ведь как-то занять время.

При этом все более или менее дееспособные мужчины ЦНИИР-ИУХЗ, включая нахальных и охальных охранников, возжелали вдруг утешить Женечку в ее сиротстве. Если раньше они только глазели на нее и самое большее, на что решались, это назвать ее «наша красавица», то теперь произошло то, о чем она когда-то мечтала: разомкнулся круг, кончилось колдовство, все стали воспринимать ее обычной женщиной. Красивой — да, но все-таки обычной, доступной, с которой все может быть, если она захочет. Но она не хотела. Она впала в какой-то душевный анабиоз.

Как-то она пошла в городской драмтеатр имени Горького, на премьерный спектакль. Как всегда, одна.

В антракте ходила по фойе, рассматривая фотографии актеров. И почти столкнулась с высоким элегантным мужчиной. Хотела посторониться, но мужчина вдруг заговорил с ней.

— Евгения Лаврина, не так ли? — спросил он.

— Да, — сказала Женечка, равнодушно глядя на него. — Но я вас не припомню.

— И не можете припомнить. Разрешите представиться: Борис Берков. Один мой знакомый работает в вашем учреждении, он столько о вас рассказывал, что я решил зайти, чтобы увидеть вас. Я видел вас меньше минуты, вы даже не успели внимания обратить.

— И что потом? Решили меня охмурить?

— Я ничего не решил. Я подумал, что такая женщина не для меня. И вдруг встречаю вас здесь. Конечно, простая случайность. Но в жизни ничего случайного не бывает.

— Бывает. И очень много. До свидания.

И Женечка прошла мимо.

Потом было второе действие, но она не слушала актеров и разглядывала их машинально, думая о своем. Она вспоминала лицо этого человека, его голос. Уверенное лицо знающего себе цену бабника. Уверенный голос, гладкие слова. Но в глубине глаз — какая-то тоска, какое-то ожидание того, чего в его жизни еще не было.

И Женечке вдруг захотелось утешить и успокоить этого несчастного (как ей почему-то показалось) человека. Но не только потому, что вдруг решила заняться благотворительностью, — просто это первый мужчина за последние годы, вызвавший в ней какие-то эмоции. И вовсе, если честно, не тем, что он несчастен, — ей показалось, что он не способен полюбить. И Женечка поняла, что именно такого человека ждала — потому что и ей не хотелось уже, чтобы ее любили. И сама любить не хотела. Ей не хотелось костра, ей хотелось скромного камелька.

И после спектакля она подошла к нему (он будто ждал, медлил и озирался).

— Меня выискиваете? — спросила Женечка.

— Да.

— Я нравлюсь вам? Вы хотите со мной роман закрутить?

— Да, — сказал Борис.

— Что ж, и вы мне понравились. Куда вы собрались меня пригласить? К себе домой?

— Я бы рад, но там совершенно невыносимые условия. Ремонт. Но у меня друг уехал за границу на полгода и…

— Все ясно. Что ж, пойдемте.

Это было недалеко от театра. По пути Борис балагурил, поглядывал на Женечку, словно не веря, что такая женщина так легко согласилась с ним пойти. А Женечка молчала, слушала и мысленно удивлялась своему нетерпению, прямолинейному, давно, казалось бы, забытому.

И, когда пришли, она не позволила ему тратить время на чаепитие и балагурство.

И уже через час, мысленно посмеиваясь и над ним, и над собой, она с каким-то острым удовольствием играла роль ошеломительно и моментально влюбившейся женщины.

— Ты мой король навсегда, — говорила она Борису. — Ты самый лучший. Я умираю от счастья.

И он верил, и она наслаждалась его, опытного мужчины, простодушной радостью.

Чтобы доставить ему еще больше удовольствия, она приготовила ужин. Ей было легко и весело, она опять жила, она обрела способность видеть мир заново.