Чтение онлайн

У деда Баранского на семейном снимке лицо суровое, видно, что он неохотно поддался на придуманный — конечно, «женской половиной» — поход в фотографию. Но все же есть ему в эти минуты чем гордиться и чему радоваться: все дети с ним, теперь не только дочери, но и долгожданные сыновья — Николай и Дмитрий, есть кому передать свое имя. С сына Коли пойдет традиция называть старшего именем отца (теперь есть уже Николай Николаевич Баранский-пятый — правнук). На снимке рядом с отцом как раз те дети, которые наиболее полно унаследовали черты его внешности и натуры, — дочь Любовь и сын Николай.

Все же семейная группа производит грустное впечатление: ни одного улыбающегося лица, никакого движения друг к другу. Все смотрят прямо в фотоаппарат, каждый существует как бы сам по себе. Может быть, поспорили перед походом?

Вот что пишет мама, вспоминая себя в этом возрасте: «К этому времени я уже окончательно решила сделаться независимой от родителей и материально, чтобы в случае больших конфликтов с матерью и бабушкой покинуть „отчий дом“ еще до окончания гимназии» («Автобиография», черновая тетрадь).

Известна приверженность Любы к отцу, ясно, откуда пошла в этой семье трещина. Только разлука заставит Любу справедливо отнестись к матери, почувствовать в ней вместе с бабкой Анастасией Ивановной и сестрой Катей хранительниц семейного очага.

Люба рано начала зарабатывать — давала уроки математики, правописания: первый был с двумя девочками и мальчиком ежедневно по два часа за шесть рублей в месяц, второй, с неуспевающей одноклассницей, — за пять рублей (другой однокласснице, дочери прачки, она помогала бесплатно). Столько как раз зарабатывала лучшая подруга, Мария Рышкина, которая после смерти отца содержала себя сама. Девушки подсчитали месячный бюджет: три рубля — комната, пять рублей — обед, три — на «мелкие расходы», в которые, как видно, входили чай, сахар и хлеб. Так жила Мария, а значит, сможет прожить и Люба. Об одежде они пока не думали. Заработанные деньги Люба собирала к отъезду из дома.

В 1886 году, когда Люба и Маня были в шестом классе, они решили бросить гимназию, ненавистную казенщиной, слежкой «классух», наставлениями и запретами, и отправиться в деревню, «в народ» — учительствовать в сельской школе. Сказалось влияние томских политических ссыльных — народников. Но отец отговорил: они еще не готовы учить, им надо подрасти, «заняться саморазвитием».

У сосланных в Томск политических доставали запрещенную литературу: «Календарь „Народной воли“», «Исторические письма» Лаврова, изъятые из библиотек книги Писарева, Белинского. Романом Чернышевского «Что делать?» увлекались так, что сны Веры Павловны знали наизусть.

«Саморазвитие» беспокоило Ольгу Сергеевну, смущало бабушку. Люба обманывала обеих. Исчезала по вечерам, говорила — уходит к подруге учить уроки, сама же навещала знакомых ссыльных; говорила, что пишет сочинение, а на самом деле переписывала запрещенное, за которое в тюрьму сажали. Мать нашла у нее список, начатый с книги А. Туна «История революционного движения в России». Все было спрятано под белье в ящик комода. Мать плакала, Люба кричала: «Уйду!» — обыск в комоде ее оскорбил. Но отец взял сторону матери, и переписку пришлось перенести к Мане Рышкиной.

Нелегальщину добывали чаще мальчики — ученики реального училища, гимназисты, которые занимались самообразованием под руководством ссыльных народовольцев. Некоторым приходилось расплачиваться за свой интерес к недозволенному — книгам, наставникам: попадали под надзор полиции, случались и аресты.

Попал в тюрьму, правда ненадолго, и Николай Петлин, реалист шестого класса, мамин приятель. Из друзей юности она долгие годы хранила в памяти двоих томичан — Маню Рышкину и Колю Петлина. С Маней были связаны серьезные планы на будущее, пылкие мечты и клятвы служить народу. С Колей были более поверхностные отношения — веселые, шутливые. В альбоме есть несколько их фотографий.

Маня подарила свою карточку, когда они закончили шестой класс и обсуждали намерения «идти в народ». Надписала: «Дорогой моей Любуше. 27 апреля 1887 года». У Мани строгое выражение лица, а курносый носик и пухлые щеки так и просят веселой улыбки. Конечно, она умела улыбаться и смеяться, но была строже и рассудительнее, чем мятущаяся Люба, а также более самостоятельна, к чему ее принудила жизнь.

Коля дарил свои фотокарточки не один раз. На первой — милый пухлогубый русачок, в шелковой, богато расшитой косоворотке. Две строчки дарственной надписи тщательно выскоблены, уцелела одна, средняя: «1890 г. Любя». Может, «Любе»? Нет, ясно видно: не «ять», а «я». Вторая «визитка» — имитация тюремного снимка: строго в профиль, лохматый, небритый, с жидкой бороденкой. Конечно, это розыгрыш, который Коля устроил после освобождения. На паспарту выскоблены все обозначения фотографа, но остался фирменный знак, по которому легко установить, где сделан снимок, — это «Варшавская фотография Ержинского в Томске», возможно, принадлежавшая поляку из ссыльных, осевших в Сибири. Коля гордился арестом по политическому делу; как же было не напомнить, не похвалиться перед девочками, особенно перед Любой!..

Еще одну фотографию, сделанную там же, Петлин подарил Любе весной 1890 года. На обороте он написал — вверху: «Л. Н. Баранской», внизу: «Вечер 8 апр. 1890 г., г. Томск», а между именем и датой, точно обозначавшей встречу с Любой, стихотворные строчки:

Не знаю, действительно ли это Мережковский (первый его поэтический сборник вышел в 1892 году), но знаю, что Любе эти стихи понравиться не могли. Она любила Лермонтова, Некрасова. Не могла она одобрить и новый образ Петлина, нарисованный при помощи этих строк. Но он был шутник, забавник, и если даже Люба всерьез огорчила его в этот вечер, наверное, рисовал он этот образ разочарованного страдальца, посмеиваясь над собой. Чем же все-таки огорчила его Люба? Может, был разговор, вполне серьезный, о дружбе, с любви. От дружбы она не отказывалась, любовь отвергала, как помеху. Восьмого апреля и было, должно быть, прощание с любовными надеждами Коли Петлина. Окончательное прощание Коли Петлина с Любой произошло четыре года спустя. Оно отмечено большой фотографией: Николай Петлин, уже взрослый, по-прежнему симпатичный очкарик — мягкие черты лица, над высоким лбом зачесанные назад волосы. Здесь нет никакой позы, он предстает самим собой, как есть. Надпись на обороте тонким мелким почерком: «На память Любочке на случай, если не увидимся. Николай. 31. III. 93 г.» — и приписка: «А как бы хотелось увидеться!». В январе 94-го года Любовь Николаевна вышла замуж.

Не был ли Коля Петлин ее первой любовью? Мать отвечает: «Нет, это была дружба», — и, посмеиваясь, добавляет: «На подкладке». Была у нее такая фразочка — «дружба на подкладке». Любовь Николаевна ценила постоянство, вот и сохранила все его фотографии в своем альбоме. На память о юности, о том времени, что проводили вместе.

Ездили вдвоем в санях на резвой лошадке Петлиных, в зимние каникулы всей компанией катались с гор на салазках, и чем выше гора, чем круче, тем веселей. Летом же в деревне на берегу реки Томи прыгали через костры. Мальчишки прыгали, а девочки смотрели. Одна только Люба, расхрабрившись, подхватив юбки, с разбегу пролетала над затухающим пламенем. Юноши восхищались Любой, девочки поеживались: «Неужели не страшно?» Отвечала: «Страшно! Хорошо!» И правда, она была отчаянная, риск и опасность ее влекли и пьянили.

Любовь Николаевна жалела, что родилась девочкой.

Люба презирала «кисейных барышень». Прозвище это было в ходу среди передовых девиц, стремившихся к эмансипации, хотя и не представлявших толком, что это такое и как женщинам добиваться «раскрепощения».

Составленный ими еще в шестом классе гимназии номер рукописной газеты призывал «отдать все силы на борьбу за освобождение женщины из-под гнета, которым она окружена со всех сторон». Война объявлялась всем олицетворявшим «круговой гнет» — родителям, гимназии, «всему обществу и государству». Были в газете приведены и стихи, тогда популярные: