Странствия Франца Штернбальда
Шрифт:
Стояла ясная погода, когда веселая компания села в лодку. Франц разглядывал своих попутчиков одного за другим, все это были люди ничем не примечательные, кроме одного юноши лет двадцати, необыкновенно красивого лицом и изящного в движениях, Франца всегда больше тянуло к молодым людям, нежели к старым; с последними разговаривал он неохотно, ибо редко когда бывал с ними согласен. В их обществе он особенно мучительно стеснялся и в то же время всегда замечал, что утомляет их своей чрезмерной живостью, ребячливостью; тем не менее порой они поглядывали на него сверху вниз с каким-то вроде бы даже состраданием, с какой-то деспотической терпимостью, как бы говоря, что в конце концов все эти бурные чувства пройдут, а он крепко встанет на ноги на их спокойной и холодной земле. Часто он чувствовал себя униженным, если они любили те же предметы, которые почитал он, однако же раздавали хвалу и хулу, одобрение и снисхождение с видом воплощенной справедливости, так что от любви-то почти ничего не оставалось. Он же, напротив, привык не скупиться, не отмерять и не ограничивать свою любовь, а предоставлять ей полноводным потоком изливаться на священную землю искусства, его обетованную страну; чем сильнее любил он, тем лучше было у него на душе.
Франц не мог оторвать взгляд от того юноши: его веселые, ясные карпе глаза и вьющиеся волосы, открытый лоб и вдобавок ко всему пестрый чужеземный наряд возбуждали его любопытство.
Судно продолжало путь, слева насколько хватал глаз раскинулась плоская равнина. Попутчики казались задумчивы, а быть может устали: все рано поднялись в это утро; только тот юноша с живостью озирал окружающие картины своими большими глазами. Один пожилой господин вынул книгу и начал читать, но вскоре задремал. Остальные, видно, хотели завязать беседу.
— Господин Вансен заснул, — обратился один из них к своему соседу. — Чтение не идет ему впрок.
— Не так уж крепко он спит, соседушка, чтобы не слышать ваших слов, — сказал Вансен, пробуждаясь. — Рассказали бы что-нибудь или спели веселую песню.
— Я охрип, — ответил тот, — и вы прекрасно это знаете. Да и вообще я давно уже забросил пение.
Юный чужеземец молвил:
— Я готов спеть, если только господа не будут слишком придирчивы по части поэзии.
Все принялись заверять его, что не будут, а он продолжал:
— Да и к чему это? Только отравлять себе удовольствие; я пою лишь такие песни, где все сказано прямо и просто, без всяких выкрутасов, других песен я не люблю. Итак, с вашего разрешения, я начинаю.
Взяв с собой рассудок здравый, Загрустишь, того гляди; Сзади город величавый, Лес и горы впереди. Небо вдалеке заголубело, Лишь бы сердце не робело! Неуместны сумрачные взоры: Видишь, мир перед тобой велик; В городе печали и раздоры, От которых дух поник. Наконец-то вновь зеленый луг, Радостный простор вокруг. Позабудь любовные страданья, Лучше возвращайся к людям вновь; Предстоят везде тебе свиданья, Если ценишь ты любовь; Тщетны сумрачные взоры, Счастьем светятся просторы. Я ли счастья не замечу? Дева ждет уже меня, Речку выслала навстречу, Призывая и маня. Ветров больше нет противных, Стихли бури в дуновеньях дивных. Видишь, в ручье лесном Играет свет; Здесь, как в краю родном, Сверкая вслед; Множеством глаз-лучей Глядит в родник, Смотрит в лесной ручей, В тысячу струй проник. Так вот в пути земном, В твоей судьбе И в сумраке ночном Светит любовь тебе. Любишь ли ты лучи, Вспыхнувшие в ночи, Когда в алмазный путь Спешит светило дня шагнуть? Когда пернатый хор с высот Невесте дня хвалу поет, Как будто устлан облаками Путь, пламенеющий веками? Однако, друг, уже в голубизне Кончается роскошная игра, Так что богине пламенной пора В морской исчезнуть глубине. И возникнет над лесами Много светочей во мгле, Чтобы слиться с небесами Голубеющей земле. Счету нет рубинам и сапфирам На небе, где блещет ожерелье, Вечером справляя новоселье, Радостным отмеченное пиром; Пламенеет на щеках веселье. Разве не стремится звездный хор Тихим светом одарить простор? Не взлетит ли жаворонок вскоре, Вновь не запоет ли песню море? Первую любовь оплакивать не надо, Навсегда ее теряя; Если сердце биться радо, То тебя вознаградит вторая; Будешь ли ты плакать, повторяя: Новая услада — не услада? К нам не забывает весна возвратиться, С ласточками и аистами летя; С властью зима не успела проститься, А уже с улыбкой проснулось дитя. Хотя зима ворчит на резвушку, Ищет весна игрушку свою, Зеленым огнем очистив опушку, Уроки пенья дает соловью. Плодовых деревьев коснулась весна; Порхает, карабкается она; Под сенью зеленых листьев белый цвет, словно снег; Весна весело кивает: ей дорог любой побег. Потом весна ложится под куст И сладко спит в дубраве дикой; И пахнет близ румяных уст То ландышем, то земляникой. Смеются долы кругом В красном и голубом; Спросонок через ограду Перелезает весна, Ключей не требуя к саду; Что ей крутая стена! Снег убрала, подстригла буки, Повсюду приложила руки, И вечерами в тишине Копает, работая при луне. Весна друзьям говорит: «Не ждите! Земля — темница, а не теплица. На свет скорее выходите, Чтобы нам вместе повеселиться. К ней тянется лилия белыми перстами, Тюльпан примеривает головной убор; Потом, потупив скромно взор, Является роза с другими цветами. Соткан ковер во всей красе, В жасминовых кущах любовь царит; Птица весну благодарит, И с нею радуются все. Потом весна цветы целует в щеки И говорит: «Пора мне вдаль». Цветы увядают, цветы одиноки, Их губит сладкая печаль. Весна сказала: «Да, пора мне в путь; Я завершила здесь урочный труд; Меня на крыльях ласточки несут, Чтобы в душистой Индии мне отдохнуть». Жать мне, малютке, несподручно, Срывать я не умею винограда; Осень прислать вам я буду рада, Все завершив благополучно. Люблю я игры, я лишь дитя, Работаю разве только шутя; Но как только вам надоест зима, К вам в добрый час вернусь я сама. Беру с собою цветы и птиц: Пусть не отвлекают рачительных жниц! Прощайте! Разлука нам не страшна. Запомните: где любовь, там весна.— Вы очень красиво спели эту песню, — сказал Вансен, — однако к словам ее и в самом деле нетрудно придраться, и у вас концы с концами не сходятся.
— Совершенно с вами согласен, — сказал незнакомец, — но, как говорится, чем богат, тем и рад.
— А я нахожу, что в песне все очень складно, — сказал Франц. — Главная ее идея — радостный взгляд на мир; ее цель — отвлечь нас от печальных мыслей и меланхолии, и для этого она рисует одну картину за другой. Если говорить о словах, то в них и правда есть нескладица, но песня переходит от одного к другому в точности так же, как рождаются у нас мысли в прекрасный веселый час.
— Вы, верно, и сами поэт? — спросил незнакомец.
Франц, зардевшись, объяснил, что он художник, едет в Антверпен, а оттуда собирается в Италию.
— Художник? — воскликнул Вансен, пристально глядя на Штернбальда. — Вашу руку! Если так, мы должны познакомиться с вами поближе.
Франц смутился, не зная, что сказать; нидерландец же продолжал:
— Больше всех других искусств в мире услаждает мне душу живопись, и я просто не понимаю, как могут столь многие оставаться к ней равнодушны. Ибо чего стоят поэзия и музыка — ведь они промелькнут, едва задев, чуть коснувшись нас! Вот я слышу звуки, миг — и они забыты: были они или их не было? Это всего лишь звуки и слова, что мне в них? Они и вправду не что иное как игрушка, которой каждый забавляется по-своему. Благородные же мастера искусства живописи, напротив того, умеют показать мне предметы и людей так, что они предстанут предо мной во всей прелести своих красок, во всей подлинности, точно живые, так что глазу, носителю мудрейшего и благороднейшего из пяти чувств человека, ничего не стоит мгновенно охватить и понять все сразу. Чем чаще я вижу затем эти фигуры, тем ближе их узнаю, более того, могу сказать, они становятся моими друзьями, столь же для меня живыми и настоящими, как люди из плоти и крови. Оттого-то я и люблю так сильно живописцев, что они уподобляются самому Творцу и могут создавать и изображать все, чего им ни захочется.
С этой минуты Вансен всячески увивался вокруг Штернбальда; узнал его имя и настоятельно просил непременно посетить его в Антверпене и что-нибудь для него написать. В продолжение пути Франц разговорился и с незнакомым юношей, который назвался Рудольфом Флорестаном, рассказал, что родом он из Италии, а сейчас направляется к себе на родину из Англии. Молодые люди решили путешествовать вместе, ибо почувствовали друг к другу дружеское влечение, которое быстро их сблизило.
— Нам будет весело вместе, — сказал Рудольф. — Я не раз бывал в Германии и долго жил среди ваших земляков, я сам наполовину немец и люблю ваш народ.
Франц заверил его, что очень рад знакомству. Он подивился тому, что Рудольф, такой молодой, успел уже повидать свет.
— Это еще что, — ответил тот, — я побывал и в Испании. Неугомонный мой дух не дает мне сидеть на месте, стоит немного спокойно пожить на родине, и снова меня тянет в путь, а не то я заболею. В дороге бывает, что я затоскую по дому и решу никогда больше не бродяжничать в чужих краях; однако ж моих благих намерений ненадолго хватает; стоит мне лишь услышать или прочитать о дальних странах, как прежняя страсть пробуждается во мне 17*.
Тут как раз большинство попутчиков сошлось на мысли скоротать время путешествия, рассказывая истории либо сказки. Общее мнение было, что Рудольф лучше кого другого сможет удовлетворить их пожелание, и потому обратились к нему с просьбами, к которым присоединился и Франц.
— С удовольствием, — ответил Рудольф, — да только с историей моей получится как с песней, она вам не придется по вкусу.
Все стали заверять его, что она по крайней мере развлечет их, так что пусть себе спокойно начинает, Рудольф сказал:
— Мне нравятся любовные истории, только их я и рассказываю. Но ведь они не интересуют пожилых господ.
— Нет, отчего же, — возразил Вансен, — вот только что преподносят такие истории зачастую ненатуральным образом; обычно рассказчик впадает в преувеличения, и это мне не нравится. Если же все выглядит натурально и как бывает в жизни, я от души наслаждаюсь ими.
— Вот то-то и оно! — воскликнул Рудольф. — Большинство хочет, чтоб все происходило натурально, да только сами не знают, что под этим понимать; их привлекает необыкновенное и чудесное, но притом все должно вернуться в будничные пределы; им хочется услышать о восторгах любви, однако же пусть все остается в рамках умеренности. Но я приступлю к рассказу, а не то сам буду виноват, ежели вы станете ожидать слишком много.
Солнце всходило, когда один молодой дворянин, — назову его Фердинандом, — гулял среди лугов и полей. Он занят был тем, что созерцал красоту этого утра и наблюдал, как постепенно багрянец рассвета и бледное золото неба сливались, светлели, разгораясь все ярче. У него было заведено покидать свой замок по утрам, жил он одиноко, был холост и потерял обоих родителей. Потом он усаживался в соседней роще и читал итальянских поэтов, которых очень любил.
Вот взошло солнце, и он только собирался отправиться на свою уединенную лесную полянку, как увидел всадника, скачущего вдали. На его шляпе и платье горели в лучах солнца золото и драгоценные камни, и когда он приблизился, Фердинанд решил, что видит перед собой знатного рыцаря. Незнакомец промчался мимо и скрылся в лесу; он был один, без слуг.