Чтение онлайн

Старица, куда удалился Сковорода, представляла из себя пустынное место, богатое лесами, ручьями, долинами, благоприятствующими глубокому уединению. Здесь он принялся изучать себя, и на эту тему писал сочинения. Между тем Иоасаф, не теряя из виду Сковороды, хотел снова привлечь его к себе, любезно принял и предложил ему должность учителя, какую желает. Сковорода охотно принял предложение епископа и стал читать в коллегиуме синтаксис и греческий язык. Вместе с тем он занимался в Харькове с одним молодым человеком, Коваленским, с которым познакомившись недавно, полюбил его, как нового своего друга. Коваленский с жадностью вслушивался в рассказы и наставления нового своего учителя (раньше он учился в коллегиуме), поводом к которым служило чтение разных книг. Ему прежде внушали делом и словом, что счастие человека состоит в довольстве, нарядах и праздном веселии; а Сковорода говорил (и словам его отвечала и жизнь его), что истинно счастливым может быть назван только тот, кто ограничивает свои желания, избегает всяких излишеств, обуздывает похоть и честно исполняет возложенные на него промыслом Божиим обязанности. Коваленскому твердили, что одно состояние человеческой жизни лучше другого и к одному состоянию Господь благоволит более, нежели к другому. Сковорода учил: «все состояния добры, и Бог, поделив общество людей на различные состояния, соединил их во взаимных потребностях, и никого не обидел. Если же Он не благоволит к кому, то только к сынам противления, которые, не прислушиваясь в голосу своей природы, вступают в состояния по своим страстям и обманчивым видам. И так как они не испытали в себе врожденной склонности, то и предал их верховный Раздаятель дарований в неискусен ум, да творят непотребная». Коваленский, внимая таким речам Сковороды, почувствовал в себе страшную борьбу мыслей и не знал, как утишить ее. Сверстники внушали ему отвращение к Сковороде, советовали не только прервать знакомство с ним, но даже видеться с ним. Томимый борьбою понятий, молодой человек вскоре, именно в 1763 году, увидел такой сон: на голубом небе показались ему золотые начертания имен трех отроков, вверженных в печь огненную, Анании, Азарии и Мисаила; от этих золотых слов сыпались на Сковороду, стоящего с поднятыми вверх правой рукой и левой ногой (как изображается иногда проповедующий Иоанн Креститель), искры, из которых некоторые отскакивая от него, падали и на стоящего тут же Ковалевского, производя в нем легкость, бодрость, спокойствие и довольство духа. По утру, встав рано, молодой человек рассказал этот сон почтенному старику, троицкому священнику Бор., у которого он квартировал. Старик подумал и сказал: «Молодой человек! слушайтесь этого мужа; он дан вам от Бога ангелом руководителем и наставником». С того времени Коваленский подружился с Сковородою. Желая перевоспитать своего юного друга, Сковорода приглашал его в поздние летние вечера за город и незаметно доводил его до кладбища. Тут он, при виде песчаных могил, разрытых ветром, говорил о безрассудной боязливости людской пред мертвыми. Иногда же, удалясь в близ лежащую рощу, играл на флейттраверсе, оставя молодого человека между гробов одного, как бы для того, чтобы издали ему приятнее было слушать музыку. Так он укреплял бодрость мысли и чувства своего ученика. Продолжая преподавать в коллегиуме синтаксис и греческий язык, Сковорода греческому языку обучал и своего друга. При этом он проходил с ним любимых древних авторов: Плутарха, Филона [7] , Цицерона, Горация, Лукиана, Климента Алекандрийского, Оригена, Нила, Дионисия Ареопагита и Максима Исповедника; новые писатели шли с ними рядом. Во главе же всего стояла Библия.

В августе 1764 года Сковорода отправился с Коваленским в Киев. Здесь они осматривали древности, и Сковорода был их истолкователем. Многие из бывших учеников его, родственников и знакомых, поступивших монахами в Печерскую лавру, уговаривали его принять монашество: «Полно бродить по свету! Пора пристать к гавани: нам известны твои таланты, св. лавра примет тебя, как свое чадо, ты будешь столпом церкви и украшением обители!» говорили ему раз монахи. «Довольно и вас… — отвечал им Сковорода, — мне ли грешному скрывать святость сердца в ризе?» Чрез несколько дней Коваленский возвратился домой, а Сковорода остался в Киеве, по просьбе своего родственника, печерского типографа, Иустина. Не прошло и двух месяцев, как он уже возвратился в Харьков. Украину он предпочитал Малороссии за свежий воздух и чистые воды. «Он обыкновенно, — замечает Коваленский, называл Малороссию матерью, потому что родился там, а Украину теткой, по жительству в ней и по любви к ней».

Харьковским губернатором был тогда Евдоким Алексеевич Щербинин, человек не получивший школьного образования, но одаренный от природы здравым рассудком, поклонник талантов, наук и искусств, а в особенности музыки, в которой и сам был довольно сведущ. Наслышавшись много о Сковороде, Щербинин хотел его видеть. Вот что передают о первой встрече его с Сковородой. Губернатор ехал по улице, в щегольском рыдване и с гайдуками, и, заметив Сковороду, сидевшего на тротуаре послал к нему адъютанта. — «Вас требует к себе его превосходительство!» — «Какое превосходительство?» — «Господин губернатор!» — «Скажите ему, что мы незнакомы!» — Адъютант смущенно передал ответ Сковороды. Щербинин послал вторично. «Вас просит к себе Евдоким Алексеевич Щербинин!» «А! — ответил Сковорода: об этом слыхал; говорят, добрый человек и музыкант!» И, снявши шапку, подошел к рыдвану. С той минуты они познакомились. Щербинин призвал как — то Сковороду к себе, и в беседе с ним спросил, от чего он не выберет себе какого — нибудь положения. «Милостивый государь! — отвечал Сковорода: свет подобен театру. Чтобы представлять на нем игру с успехом и похвалою, нужно брать роли по способностям: ибо действующее лицо заслуживает похвалы не по знатности роли, но за удачную игру. Я долго рассуждал об этом, и по многом испытании увидел, что не могу представить на театре света никакого лица удачно, кроме простоты и смирения; я избрал эту роль и доволен». Губернатор не без удовольствия сказал на это: «Вот умный человек! Он действительно счастлив; меньше было бы на свете дурачеств, если бы люди так рассуждали. Но, друг мой! продолжал Щербинин, может быть, ты имеешь способности к другим состояниям, да привычки, мнения, предубеждение»… «Если бы я почувствовал сегодня же, прервал Сковорода, что могу без робости рубить турок, то привязал бы гусарскую саблю и, надев кивер, пошел бы служить в войско. При врожденной склонности труд приятен. Собака бережет стадо днем и ночью по врожденной любви и терзает волка также по врожденной склонности, несмотря на то, что и сама подвергается опасности быть растерзанною. Ни конь, ни свинья не сделают этого, так как не имеют природы к тому». Губернатор выслушал Сковороду и, отпуская его, просил ходить к нему почаще. Но Сковорода, строго держась выбранной им роли на театре жизни, всячески избегал знатных особ, шумных собраний и широких знакомств, а любил бывать запросто в небольшом кругу откровенных лиц. В Харькове он охотно посещал дом одного старика, где устраивались музыкальные вечера, и Сковорода, никогда не оставлявший занятий музыкой, занимал на них первое место, пел и нередко вытягивал трудные solo на своей флейте.

В 1766 году, по повелению Императрицы Екатерины II, в харьковском коллегиуме, вследствие ходатайства Щербинина, были устроены так называемые «прибавочные классы», где вводились в преподавание для благородного юношества некоторые новые предметы, и между прочим, должны были преподаваться правила благонравия. Как способнейший из наставников, Сковорода, которому исполнилось в это время уже 44 года, назначен был преподавателем благонравия. Конечно, преподавать правила благонравия не то, что читать синтаксис или греческий язык, и Сковорода теперь достиг того, к чему, по особенностям своей натуре, усиленно стремился — возможности свободно и открыто, с кафедры, преподавать то, что было близко его сердцу. Он был так доволен своим назначением, что даже не хотел брать за преподавание благонравия определенного по окладу жалованья, указывая на то, что удовольствие от преподавания этой науки заменит ему всякую награду. В предварительной лекции Сковорода высказал некоторые свои мысли и отозвался о малопросвещенных своих сослуживцах со всею прямотою своего целостного характера. «Весь мир спит (нравственным сном!) говорил он во вступительной части лекции, — да еще не так спит, как сказано: аще упадет, не разбиется; спит глубоко, протянувшись, будто ушиблен! А наставники не только не пробуживают, но еще поглаживают, глаголюще: спи, не бойся, место хорошее… чего опасаться!» Волнение было готово. Но блестящий финал этого впереди, и скоро все затихло. Сковорода начал читать свои уроки, читал их увлекательно, великолепна, так что приобрел и громкую славу у друзей [8] , и сильную ненависть у врагов! В руководство ученикам скоро написал он свою «Начальную дверь к христианскому добронравию для молодого шляхетства Харьковской губернии» [9] , представлявшую как бы конспект читанных им лекций; дал ее, по просьбе друзей, некоторым для прочтения, и тогда — то буря восстала на него всею силой. Рукопись пошла по рукам. С жадностью читали ее, но зависть к талантам даровитого наставника многим не давала покоя и сделала даже некоторых друзей его явными недругами. Не осталась для Сковороды без неприятных последствий и проповедь, сказанная им в праздник Преображения Господня на текст: «убужшеся видеша славу Его» (Лук. 9, 32), в которой проводились мысли, не совсем доступные тогдашним украинским ученым, и тем не мало напугавшие товарищей Сковороды, понявших содержание проповеди по своему [10] . В сочинениях Сковороды, по сознанию его врагов, будто бы найдено много сомнительного и потому ему назначены были диспуты, для защиты его положений. Сочинения разобраны на диспутах с самой дурной стороны, все истолковано в превратном смысле. Сковороду заподозрили в таких мыслях, какие ему и в голову не приходили. Сковорода, питавший органическое отвращение к каким бы то ни было изворотам в слове, опровергал своих противников умно и бойко; все, присутствовавшие на диспутах, приходили в восторг от его основательных доводов в свою защиту и от его страстного стремительного красноречия. При всем том Сковорода должен был удалиться на время из Харькова, отказавшись от должности учителя.

Влекомый любовью к уединению, Сковорода удалился в имение помещиков Земборских, Гужвинское, недалеко от Харькова, покрытое лесом, в глуши которого находилась пасека, с хижиной пчельника. На этой пасеке, у добродушных хозяев, поселился он, укрываясь от людской молвы и злословий. Здесь он написал первое полное свое сочинение «Наркиз», или о том: «познай себя», и книгу «Асхань», о познании самого себя [11] .

«Лжемудрое высокоумие, продолжает биограф Сковороды, Коваленский, не в силах будучи вредить ему злословем употребило другое оружие — клевету. Оно разглашало повсюду что Сковорода осуждает употребление мяса и вина и сам не употребляет их. А как известно, что такое учение есть ересь манихейская, проклятая на всех соборах; то законословы и дали ему прозвание манихейского ученика. Кроме того, его обвинили в том, что он называет вредными золото, серебро, дорогие одежды и пр. ценные вещи, созданные Богом, и что, следовательно, он богохульник. Поелику же Сковорода удаляется от людей в леса; то из этого выводили, что он не имеет любви в ближнему, а потому и назвали его мизантропом, человеконенавистником». Узнавши об этом, Сковорода поспешил явиться в город и в первом же обществе нашел подходящий случай поразить своих врагов. «Было время, говорил он, и теперь бывает, когда я воздерживаюсь, для внутренней экономии своей, от мяса и вина. Не потому ли и лекарь возбраняет, напр., чеснок тому, у кого вредный жар вступил в глаза? Все сотворено во благо всещедрым Творцем, но не все всегда бывает полезно. Правда, некоторым я советовал осторожно обходиться с вином и мясом, а иногда и совсем избегать этого, принимая в соображение их пылкую юность. Но когда отец берет из рук малолетнего сына нож и не позволяет ему шутить с оружием, сам однако же пользуясь всем этим; то не ясно ли, что сын еще не может надлежаще владеть этими вещами и употреблять их в пользу, для которой оне изобретены. Вот почему прозвали меня манихейским учеником. Не ложно то, что всякий род пищи и пития полезен и здоров; но нужно при этом обращать внимание на время, место, меру, личность. Не вредно ли было бы дать грудному младенцу крепкой водки, или не смешно ли подать стакан молока в поте лица работающему целый день на морозе дровосеку в подкрепление его сил? Как несправедливо приняли меня за Манихея, так в незаслуженно обозвали меня человеконенавистником и ругателем даров Божиих». Слушавшие его только робко переглядывались и не возражали. Простившись со всеми, Сковорода отправился в новое еще уединение.

В изюмском округе, Харьковской губернии, жили тогда дворяне Сошальские; младший брат их привязался в Сковороде и просил его пожить у него никоторое время. Сковорода поехал с ним в его деревню, Гусинку, полюбил и место и хозяина, и поселился у него не вдалеке от деревни, по своему обычаю, на пасеке. Безмолвная тишина и свобода снова возбудили в нем чувство несказанного удовольствия. «Многие спрашивают, писал Сковорода к бывшему своему ученику, Ковалевскому, уехавшему на службу в Петербург, что делает Сковорода, чем занимается? Я же во Господе радуюсь, веселюсь о Бозе Спасе моем! Радование есть цвет человеческой жизни, главная цель всех подвигов; все дела каждого человека сюда направляются. Всякому свое радование мило, я же «по — глумлюся, позабавлюся» в заповедях Вышнего. Все переходит в скуку и омерзение, кроме этой забавы». В 1770 году Сковорода отправился с Сошальскими в Киев и остановился у своего родственника Иустина, теперь уже начальника Китаевской пустыни, близь Киева. Прошло три месяца, проведенных им с удовольствием. «Вдруг, по словам Коваленского, он заметил в себе непонятное движение духа, побуждающее его ехать из Киева. Он стал просить Иустина отправить его в Харьков. Родственник упрашивал его еще остаться. Сковорода настаивал на своем. Иустин заклинал всеми святыми не бросать его. Тогда Сковорода обратился к другим своим киевским приятелям с просьбой отпустить его в Украину. Те также удерживали его, но он отговаривался тем, что ему дух велит удаляться из Киева. Между тем, он пошел на Подол. Спускаясь туда по горе, Сковорода внезапно остановился, и, почувствовав сильный трупный запах, не мог долее идти вперед, воротился в Китаев и к великому неудовольствию о. Иустина на другой день отправился в дорогу. Чрез две недели он был уже в Ахтырском монастыре, у своего приятеля, архимандрита Венедикта. Прекрасное местоположение монастыря и радушие этого монаха успокаивающим образом подействовали на него. Не прошло и нескольких дней, как вдруг получилось известие из Киева о появлении там моровой язвы или чумы, о которой во время пребывания в Киеве Сковороды ничего не было слышно [12] . Это известие произвело на него такое сильное действие, что отразилось на его религиозном настроении: «сердце его до того времени, говорит Коваленский, почитало Бога, как раб, теперь же возлюбило Его, как друг». Погостивши некоторое время у о. Венедикта, он опять поехал в Гусинку к Сошальским, где и погрузился в свои любимые занятия.

С 1775 года, когда Сковороди было уже 53 года, началась его постоянная странническая жизнь по Украине, и продолжалась почти 20 лет, до самой смерти его.

Полюбив Тевяшева, воронежского помещика, он проживал у него в деревне и написал тут сочинение «Икона Алкивиадская», которое и посвятил ему в знак своей к нему признательности. Потом он гостил в Бурлуках у Захаржевского, ради красивого местоположения, жил также у Щербинина в Бабаях, в Ивановке (или Пан — Ивановке) у Коваленского, у своего друга, Коваленского, в с. Хотетове, близ Орла, в монастырях Старо — Харьковском (ныне Куряжском), Харьковском училищном Покровском, Ахтырском, Сумском (упраздненном), Святогорском, Сеннянсвом (также упраздненном). В особенности же он любил Харьков и часто посещал его. Новый начальник тамошний, услыша о нем, хотел видеть его. При первом же знакомстве губернатор спросил его: «О чем учит Библия?» — «О человеческом сердце, отвечал Сковорода: поваренные книги ваши учат, как удовольствовать желудок, псовые, — как зверей ловить, модные, — как наряжаться, а св. Библия учит, как облагораживать сердце человеческое». Один из украинских ученых тут же спросил его: «что такое философия?» — «Главная цель человеческой жизни, — отвечал Сковорода. — Всякий имеет цель в жизни, но не всякий имеет главную цель. Один старается дать жизнь своему чреву, другой — глазам, третий — волосам, тот — ногам, этот же одеждам и прочим неодушевленным предметам; философия или любомудрие стремится предоставить жизнь нашему духу: сердцу — благородство, мыслям — ясность. Если дух в человеке весел, мысли ясны, сердце спокойно, то все светло, счастливо и блаженно. Это и есть философия».

Из Харькова Сковорода надолго отправился снова в Гусинку, «в любимое свое пустынножительство». Когда усталость от постоянного напряжения мыслительной силы заставляла его переменить свое занятие, «тогда, по словам Коваленского, приходил он к престарелому пчельнику, недалеко жившему на пасеке, брал с собой в сотоварищество своего любимого пса, и трое, составя общество, разделяли между собой вечерю». «Ангел, мой хранитель, — так писал он к одному своему другу от 19 февраля 1779 года, — ныне со мной веселится пустыней. Я к ней рожден. Страсть, нищета, смирение, беспечность, незлобие суть мои с ней сожительницы. Я их люблю и оне меня. А что делаю в пустыни? Не спрашивайте? Недавно о мне никто спрашивал: скажите мне, что он там делает? Если б я от телесных болезней лечился, или оберегал пчелы, или портняжил, или ловил зверей, тогда бы Сковорода казался им занят делом. А без этого думают, что я празден, и не без причины удивляются. Правда, только ли разве всего дела для человека — продавать, покупать, жениться, посягать, воевать, судиться, портняжить, строиться, ловить зверей? Здесь ли наше сердце неисходно всегда? Так вот же сейчас видна причина нашей бедности: что мы, погрузив все наше сердце в приобретение мира и в море телесных потребностей, не имеем времени вникнуть внутрь себя, очистить и поврачевать самую госпожу нашего тела, нашу душу. Забыли мы себя за неключимым нашим рабом, неверным телишком, день и ночь о нем одном пекущесь. Похожи на щеголя, пекущегося о сапоге, не о ноге, о красных углах, не о пирогах, о золотых кошельках, не о деньгах. Какая же нам отсюда тщета и трата? Не всем ли мы изобильны? Точно, всем и всяким добром телесным; совсем телега, по пословице, кроме колес — одной только души нашей не имеем. Есть, правда, в нас и душа, но такая, каковы у шкарбутика или подагрика ноги, или матросский козырек, не стоящий алтына. Она в нас расслаблена, грустна, своенравна, боязлива, завистлива, жадная, ничем недовольна, гневлива, тощая, бледна, точно такая, как пациент из лазарета. Такая душа, если в бархат оделась, не гроб ли ей бархатный? Если в светлых чертогах пирует, не ад ли ей? Если весь мир превозносит ее портретами и песнями, сиречь, одами величает, не жалобны ли для нее оные пророческие сонаты: «в тайне восплачется душа моя» (Иеремия), «взволнуются… и почти не возмогут» (Исайя). Если самый центр души гниет и болит, кто или что увеселит ее? Ах, государь мой и любезный приятель! плывите по морю и возведите очи в гавани. Не забудьте себя среди изобилии ваших. Один у вас хлеб уже довольный есть, а второго много ли? Раб ваш сыт, а Ревекка довольна ли? Сие — то есть? «Не о едином хлебе жив будет человек». Об этом последнем ангельском хлебе день и ночь печется Сковорода. Он любит сей род блинов больше всего. Дал бы по одному блину и всему Израилю, если б был Давидом. Как пишется в книгах Царств: но и для себя скудно. Вот что он делает в пустыни».

Под конец своей жизни Сковорода, 73–летний старец, «удрученный болезнями, не взирая ни на дальность пути, ни на беспрерывно мокрую осеннюю погоду, отправился в с. Хотетово, к другу своему, Коваленскому, который, после продолжительной разлуки, желал видеть его и предлагал ему свой дом, как тихую пристань по долгом странствовании. Сковорода привез ему свои сочинения и сам читал их с ним ежедневно и, между чтением, занимал его разными рассуждениями. Много толковал он тут о сектах. «Всякая секта, говорил Сковорода, пахнет собственностью, а где собственность, там нет главной цели, или главной мудрости. Я не знаю мартинистов, ни разума, ни учения их; если же они мудрствуют в простоте сердца, чтоб быть полезными гражданами обществу, то я почитаю их; но для этого не для чего бы им особничествовать. Любовь к ближнему не имеет никакой секты: на ней весь закон и пророки висят. Закон природы, как самонужнейший для человеческого блага, всеобщ и напечатан на сердце каждого, дань каждому существу, даже последней песчинке». — Заводя речь о свящ. Писании, Сковорода говорил: «Многие не понимая меня или не желая понять, клевещут, будто бы я отвергаю историю Ветхого и Нового завета, потому что признаю в ней духовный разум, чувствую богописанный закон и усматриваю Сущего сквозь буквальный смысл. Я пополняю этим историю, а не разоряю: ибо как тело без духа мертво, так и свящ. Писание — без веры; вера же невидимым извещение. Когда я хвалю доблесть воина, его неустрашимость, мужество, храбрость, то этим не уничтожаю ни его наряда, ни его оружия. Наряд, убранство, оружие воина есть история, а разум и слава этой истории есть дух воина, его дела. Когда я, смотря на прекрасный храм, превозношу его симметрию, пропорцию, великолепие, то, относя это к искусству архитектора, к красоте целого, исключаю ли кирпич, известь, железо, песок, воду, каменщиков, ваятелей и проч., как будто бы ничего из того не бывало? Я удивляюсь разуму храма, но чрез то не отвергаю его внешнего вида. Читая свящ. Писание в намерении научиться богопочтению, богобоязненности, любви к ближнему, повиновению начальству, покорности придержащим властям, усовершенствованию сердца во всех отношениях, когда, напр., я найду историю, как первосвященик Аарон бросил в огонь и растопил тельца, сделанного евреями в отсутствие вождя и обоготворяемого ими, то я не останавливаюсь тут на химической работе, всегда помня, что Библия не наука химия, а священная книга, научающая человека, готового внимать ее учению, чистоте нравов. Я научаюсь от этой истории, что человеческое сердце не может быть без упражнения, и когда удаляется от сердца священная мысль, понятие истины, дух разума, то оно мгновенно повергается в занятия подлые, не согласные с высоким родом его, и чтит, величает, боготворит презренное, ничтожное, суетное. Этот разум истории назидает меня, содействует моему внутреннему усовершенствованию много больше, чем как если бы я, узнавши, как золото моментально, переделывать из всего и все в него превращать, занялся химией и начал богатеть. Я верю и знаю, что все то, что существует в великом мире, существует и в малом, и что возможно в малом мире, то возможно и в великом, по соответствию их и единству все исполняющего духа [13] . Но для чего стараюсь я знать, как и когда Моисей разделил море жезлом в этом великом мире, в истории, а не научаюсь, как бы мне в малом моем мире, в сердце, разделить смесь склонностей природы непорочной и растленной, и провести мою волю непотопленно по пути житейского моря». — Иногда разговор Сковороды с Коваленским касался превратностей света. «Оне суть то, чем должны быть: весна, лето, осень, зима суть свойства, неотделимые от суточного круга. Все содержимое во времени «коловратно», конечно, изменчиво: неразумен, несчастлив тот, кто требует от него постоянства и вечности! Если же в нем нет постоянства, то и любовь к нему должна иметь конец; отсюда печали, воздыхания, слезы, отчаяния. Не говори мне о высоких чувственных душах. Слезы суть излияние природы, а не привязанностей (Est quaedam flere voluptas), а плакать в свое время есть некоторое утешение. Вечность их! Одна вечность есть беспечность, постоянство, надежда. Вечность и время суть один состав, но не одно и то же: одно свет, другое тьма; одно добро, другое зло; одно глава, другое хвост».

Многие в окружности, желая видеть Сковороду, приезжали в с. Хотетово. Так, однажды, орловский губернский прокурор подошел к нему и приветливо сказал: «Григорий Саввич! Прошу любить меня.» — «Могу ли любить вас, — отвечал Сковорода, — я еще не знаю». Другой раз, директор экономии, желая познакомиться с ним, говорил: «Я давно знаю вас по вашим сочинениям; прошу доставить мне и личное знакомство ваше».

Сковорода спросил: «Как зовут вас»? — Я называюсь так — то. — «Имя ваше не скоро ложится на мое сердце», — был ответ Сковороды. Некоторые из «высокомудрствующих завидовали его талантам и из зависти говорили: «Жаль, что Сковорода ходит около истины и не находить ее».

Не прошло и трех недель, как Сковорода начал просить своего друга отпустить его в любимую им Украину; в ее сырой земле он хотел сложить свои кости, и, несмотря на убеждения, на чрезвычайно ненастную погоду, усилившийся кашель и расслабление и на трудность путешествия, поехал в Украину в августа 1794 года. «Останься у меня провести хоть зиму!» — умолял его Коваленский. «Дух мой велит мни ехать», — отвечал Сковорода, и друг уже не стал его удерживать. Напутствуя его всем необходимым, сказал: «Возьмите это; может быть в пути болезнь заставить где остановиться, то нужно будет заплатить!»… «Ах, друг мой! отвечал он: неужели я не приобрел еще доверия к Богу; промысл его верно печется о нас и дает все потребное во браговремении?» При расставании, обнимая друга, Сковорода сказал: «Может быть, больше уже не увижу тебя! Прости! Помни всегда во всех твоих приключениях в жизни то, о чем мы часто говорили: свет и тьма, глава и хвост, добро и зло, вечность и время». По приезде в Курск, он остановился, вследствие беспрерывных дождей, у архимандрита Амвросия; отсюда отправился далее, в Гусинку, излюбленное свое пустынножительство, но под конец пути у него явилось побуждение ехать в Ивановку, слободу помещика Коваленского, отстоящую от Харькова в 35 верстах. Болезни, преклонная старость, ненастье, усталость от пути мало — помалу приблизили его к смерти. Сковорода прожил тут немного больше месяца. По рассказам старожилов, последним земным жилищем его была небольшая отдельная комнатка, выходившая окнами в сад. Но он бывал в ней очень редко; обыкновенно или беседовал с хозяином, также стариком, добрым и благочестивым, хотя крайне вспыльчивым, или ходил по саду и по полям. Всегда почти на ногах еще, он часто говаривал: «Дух бодр, но тело немощно». Однажды к помещику собрались соседи послушать Сковороду. За обедом Сковорода был необычно весел и разговорчив, даже шутлив, рассказывал про свое былое, про свои странствия, испытания. После обеда он вдруг скрылся и, выбрав удобное место на возвышенном берегу пруда, близь рощи и гумна, начал рыть яму — узкую длинную могилу. Когда спросил его хозяин, что это, чем он занят? Сковорода отвечал: «Пора, друг, кончить странствие! И так все волосы слетели с бедной головы от истязаний! пора успокоиться!» — «И, брат, пустое! Полно шутить! Пойдем!» — «Иду! Но я буду просить тебя прежде, мой благодетель, пусть здесь будет моя последняя могила с надписью: «Мир ловил меня, но не поймал»… И Сковорода пошел в свою комнатку, переменил белье, помолился Богу, положил под голову свои сочинения и серую свиту, лег сложивши на крест руки и умер 29 октября, по утру на рассвете, 1794 года, — умер так, как только может желать умереть философ. Погребли его на указанном им месте. Вот надгробная надпись ему, составленная его другом, Коваленским: