Чтение онлайн

В энтузиазме Сковороды сказалось религиозно — мистическое направление духовного настроения европейского и вместе русского общества второй половины прошлого века, известное под именем масонства. Заглавия прозаических сочинений Сковороды, как напр., «Начальная дверь к христианскому добронравию», или «Диалог — душа и нетленный дух», составлены в духе этого направления. Сковорода не был масоном, но он воспитался в той мистической среде, которая питала масонство и между ним и масонами можно находить общие точки соприкосновения, напр., в виде уклонения его от некоторых церковных обрядов. Однажды, говорит предание, епископ воронежский Тихон III, в разговоре с ним, спросил: «Почему не ходите в церковь»? — «Если Вам угодно, я завтра же пойду». — И он исполнил желание епископа. Другой раз, в церкви, в тот момент, когда священник, выйдя из алтаря с дарами, произнес: «Со страхом Божиим и верою приступите», — Сковорода отделился от толпы и подошел к священнику. Последний, зная странности Сковороды и боясь приобщить нераскаявшегося, спросил его: «Знаешь ли ты, какой великий грех можешь совершить, не приготовившись? И готов ли ты к сему великому таинству?» — «Знаю и готов», — отвечал Сковорода, и духовник, веря его словам, приобщил его. Подобное равнодушие к церковной обрядности, при всем своем благочестии, обнаружил Сковорода и пред смертью, когда он, по словам Коваленского, отказался было от исповеди и св. причастия, но потом «представя себе совесть слабых», исполнил все по уставу. Религиозный мистицизм окреп в Сковороде после его путешествия в Германию, где повсюду тогда господствовали мистики и квиетисты. Поэтому, между прочим, Сковорода, побывавши в этой стране, навсегда сохранил предпочтение к ней пред всеми прочими странами, исключая родины своей, Малороссии.

Энтузиазм Сковороды, равно как и Сократа, представляет из себя только положительное начало жизни; отрицательное же начало — ирония, бывшая большею частью прикрытием его энтузиазма: ее игривая молния всего чаще отражалась тогда, когда обнаруживала высшую степень восторга. Следующий отрывок из письма Сковороды к его другу Афанасию Панкову [31] раскрывает дух и характер его иронии. «Отеческое наказание, пишет он, заключает в своей горести сладость, а мудрая игрушка утаевает в себе силу. Глупую важность встречают по виду, выпроважают по смеху, а разумную шутку печатлеет важный конец. Нет смешнее, как ученый вид с пустым потрохом, и нет веселее, как смешное лице с утаенной дальностью; вспомните пословицу: красна хата не углами, но пирогами. Я и сам не люблю поддельной маски тех людей и дел, о которых можно сказать малороссийскую пословицу: стучит, шумит, гремит. А что там? Кобылья мертва голова бежит. Говорят и великороссийцы: летала высоко, и сила недалеко, о тех, что богато и красно говорят, а нечего слушать. Не люба мни эта пустая надменность и пышная пустошь; а люблю то, что сверху ничто, но в средине что; снаружи ложь, но внутри истина. Картинка сверху смешна, все внутри боголепна… Не по кошельку суди сокровище. Праведен суд судит!.. Иногда во вретищи кроется драгоценнейший камень». Ирония Сковороды простиралась до того, что он иронизировал даже над своим собственным именем. В 1787 году императрица Екатерина II, проездом чрез Украину, много наслышавшись о Сковороде, увидела его и спросила: «отчего ты такой черный?» — «Э! Вельможная мати, — отвечал философ: где же ты видела, чтобы сковорода была белая, коли на ней пекут да жарят, и она все в огне?»

Переходя к изложению философского мировоззрения Сковороды, предварительно заметим, что он, как мы видели и раньше, постоянно старался связывать свое философское учение с церковной традицией, в которой он вырос, и в которой жило все его окружающее. При этом он часто прибегал к аллегории, пытаясь образам и понятиям библейским сообщить философский, хотя и не всегда правильный, смысл. В конце — концев; Сковорода пришел к убеждению, что св. Библия содержит в себе в скрытом виде ответы на всякие вопросы и что надо только уметь их извлечь оттуда. Поэтому он любил Библию больше всего на свете. Вышеприведенное письмо его к Панкову заканчивается такою надписью: «Любезный приятель, твой верный слуга, любитель священныя Библии, Григорий Сковорода». А в письме своем к Ковальскому, от 1790 года, он взывает так: «О, сладчайший органе! Едина голубице моя Библия! О, дабы сбылось на мни оное! Давид мелодично выгравает дивно. На все струны ударяет! Бога выхваляет! На сие я родился. Для сего им и пью; да с нею (с Библией) поживу и умру с нею»!

Желая найти «начало всемирной машины», Сковорода говорит: «взглянем теперь на всемирный этот мир… как машинище, составленный из машинок, не ограниченный ни местом, ни временем… Я вижу в нем единое начало, един центр и един умный циркуль во множестве их. Это начало и этот центр есть везде, а скутности его нет нигде… Если скажешь мне, что этот внешний мир кончится в каких — то местах и временах, имея положенный себе предел, и я скажу, кончится, т. е. начинается. Видишь, что граница одного места есть вместе и дверь, открывающая поле новых пространств. И тогда ж зачинается цыпленок, когда кончится яйце. И так всегда все идет в бесконечность. Все исполняющее начало и этот мир, как его тень, не имеет границ. Он всегда и везде при своем начале как тень при яблони. В том только разница, что древо жизни стоить и пребывает, а тень умаляется, то преходит, то родится, то исчезает, и есть ничто: materia aeterna». Это «единое начало», этот «вездесущий центр и умный циркуль» Сковорода называет Богом. При этом он поясняет, что «у древних Бог назывался всемирным умом, также бытием вещей, вечностью, судьбою, необходимостью; а у христиан главнейшия Его названия следующие: дух, Господь, царь, отец, ум, истина». «Божественный дух, продолжает Сковорода, весь мир содержит в движении, как машинистова хитрость — часовую машину на башне в сам есть бытие всякому созданию. Сам одушевляет, кормит, управляет, починяет, защищает и по своей же воле, которая зовется всеобщим законом, опять обращается в грубую материю. По этой причине разумная древность сравнивала Его с математиком или геометром; потому что непрестанно упражняется в пропорциях или размерах, вылепливая по разным фигурам, напр., травы, деревья зверей и все проч…. Время, жизнь и все прочее в Боге содержится» [32] .

Рассуждая в частности о начальной и конечной причине каждого из существ, Сковорода учит, что «век подобен венцу: начало и конец заключается в одной точке, от зерна волос в зерно возвращается… Какое первоначальное основание тварей? — Ничто. Вечная воля, возжелав облечь свои совершенства в видимое явление, из ничего произвела все то, что существует мысленно и телесно. Эти хотения вечной воли оделись в мысленности, мысленности в виды, виды в вещественные образы. Назначено каждому существу, по образу вечного, поприще или вдруг явить свои силы, т. е. излияние невидимого во временной видимости и снова вступить в свое начало, т. е. в свое ничто. Край первый в крав последний есть едино, и это единое есть Бог. Все твари; вся природа суть приятелище, риза, орудие: все это обветшает, свиется, изменится; один дух Божий исполняющий вселенную, пребывает во веки. Богочеловек наш — венец наш: не умирает, но изменяется от смерти в живот, от тления в нетление. Умирают и умерли уже, им же Бог чрево их и слава в студе их. Грядет час и ныне есть, егда мертвые услышать глас Сына Божия, и услышавшие оживут. Аще убо и ныне есть час; то почто наутрие, да тысячу лет, на несколько веков и кругообращений планет откладываем жизнь, смерть, воскресение, суд, глас Сына Божия? Нося уже в себе неугасаемый огонь мучительных желаний и чувствований и неусыпаемый червь угрызений совести, можем ли сказать, что мы еще не осуждены, что глас Сына Божия еще не слышится в нас, что труба Божия еще не низвела в нам Судно страшного, праведного, судящего так, как бы он слышит наше сердце?»

Отвлеченные рассуждения Сковороды о существенном в мире и случайном внутреннем и внешнем, вечно пребывающем и кажущемся лежит в основе его этических взглядов. Все случайное, внешнее и кажущееся — плоть, тление, тень; существенное же, внутреннее есть вечное, Бог. В человеке отражение этого постоянно пребывающего, божественного есть его внутренний нетленный дух, который Сковорода называл иногда «Минервой». «Ибо, как Минерва, по баснословию, рождена из головы Юпитера, так наш дух происходит от Бога». «Так как, — замечает Коваленский, — Бог дает дарования духа не в одну меру, но различно, по различию отраслей всецелого, то людей, вступающих в состояние жизни не по врожденной способности, называл Сковорода людьми без Минервы. Таким образом, видя робкого военачальника, грабителя судью, хвастуна ритора и проч., он с досадой замечал: вот люди без Минервы! Взглянув однажды на изображение Екатерины II, сказал он с движением: вот голова с Минервой»! Истинный человек, т. е. живущей в нем дух или мысль, отражая в себе это вечно пребывающее, небесное, носит вместе с тем в себе и единственно возможную «меру» (критерий) познания Бога, или плана вселенной. Значит, познание есть единственный путь к соединению с вечной основой мира, есть единственная истинная цель, жизни. «Жизнь живет тогда, когда мысль наша, любя истину, любит выслеживать ее тропинки»; «животворить едва истина», и «не ошибся некий мудрец, положивши пределом между ученым и неученым границу мертвого и живого». «Бог от нас ни молитв, ни жертв не хочет принять, если мы не узнали Его», Познание, составляя таким образом цель жизни, есть в тоже время и единственно истинное счастье человека. Сковорода говорит, что «счастье состоит в том, чтобы, узнав настоящую в себе способность, но ней построить свою жизнь. Так многие ученые были бы, может быть, разносчиками, многие судьи — пахарями, военачальники — пастухами в т. д. Отсюда, — продолжает он, — происходит то, что одно и тоже состояние жизни одного ублажает, а другого окаянствует; одного царский венец преукрашает благословением, славой, бессмертием, а другого низвергает во тьму кромешную с проклятием его имени; одного учение возвысило до небес, а другого низвело до ада; одному судейство доставило имя благодетеля, а другому грабителя; одному начальство в похвалу и честь, а другому в хулу и повешение». В духе своей философии Сковорода настаивал на душевном спокойствии и внутреннем равновесии, как на необходимейшем условии счастья человеческого. Но познание же является и единственной основной добродетелью, обусловливающей собою все остальные добродетели. Впрочем, между добродетелью и счастьем, по Сковороде, как и по Сократу, нет существенной разницы, — это две точки зрения на один и тот же предмет.

«Когда солнце, — пишет Ковалевский, — возжегши бесчисленные свечи на смарагдотканной плащанице, предлагало щедрою рукою чувствам Сковороды трапезу; тогда он, принимая чашу забот, не растворенных никакими житейскими попечениями, никакими страстными воздыханиями, никакими суетными развлечениями, и вкушая радости высоким умом, в спокойствии, полном благодушества, говаривал: благодарение всеблаженному Богу, что нужное сделал не трудным, а трудное ненужными»! Это положение, вытекающее из общего теоретического положения Сковороды, что нужно только познание, а познание не трудно (так как оно находятся в воле человека), само было основным положением в его практической морали, из которого он выводить два новых положения: одно касается счастья, другое добродетели. Первое положение такое: «счастье есть человеку самое нужное, но оно же есть и самое нетрудное, если только человек узнает, в чем оно заключается». Второе положение: «трудно быть злым, не трудно быть благим».

Все эти положения практической морали Сковороды, напоминающие собою этику Сократа, которого он ставил себе в образец, были для него, как и для того, не только отвлеченными рассуждениями, но и живой истиной, постепенно применяемой им в своей собственной жизни. Сковорода принадлежит к числу тех немногих моралистов — философов, которые исповедывали свои принципы делом и жизнью и несли на алтарь своего служения не столько избытки от своих духовных дарований, сколько самую душу, кровь своего сердца. Сковорода посвятил всю свою жизнь развитию и распространению своей этической философии, посвятил жизнь в полном смысле слова: ни одной черты в его существовании не было такой, которую можно была призвать его личною, не связанною с тем, что он считал своей миссией. В этом отношении это личности редчайшей ценности.

Чтобы оставить читателя под более полным впечатлением от личности украинского философа, приведем в заключение слова его любимейшего друга в биографа Коваленского, о том, как он молился. «Полуночное время Своворода имел обычай всегда посвящать на молитву, которая в тишине глубокого молчания чувств и природы сопровождалась богомыслием. Тогда он, собрав все чувства и помышления в один круг внутри себя и обозрев оком суда мрачное жилище своего перстного человека, так воззывал их к началу Божию: восстаньте ленивые и всегда низу поникшие помыслы моего ума! Возьмитесь и возвысьтесь на гору вечности. Тут мгновенно открывалась брань, и сердце его делалось полем рати: самолюбие боролось с миродержателем века, светским разумом, с собствеными слабостями человеческой бренности и всеми тварями, сильнейше нападая на его волю, дабы пленить ее и быть подобным Вышнему. Богомыслие, напротив, приглашало его волю к вечному, единому, истинному благу Его, вездесущему, вся исполняющему, и заставляло его облечься ко вся орудия Божия, дабы возмощи ему стати противу козней лжемудрия. Какая брань! Сколько подвигов! Возшумеша и смятошася: надлежало бодрствовать, стоять, мужаться. Небо и ад борются в сердце мудрого, и может ли он быть праздным, без дела, без подвигов, без пользы человечеству? Так же он проводил полуночные часы в бранном ополчении против сил мрачного мира. Воссиявающее утро облекало его в свете победы и в торжестве духа он выходил на поле разделять свое славословие со всей природой».

Печатается по изданию: Н. Стеллецкий. Странствующий украинский философ Г. С. Сковорода. Киев, 1894.