Страшные истории для бессонной ночи (сборник)
Шрифт:
Едва после завтрака с книгой псалмов уединилась вдова, Элла хватает плащ, вуаль — и была такова: мимо деревни, в сторону леса — Мод уже ждет на крыльце, и, кажется, глубже стали морщины на хмуром ее лице. Она внимательно слушает торопливый девичий рассказ, молча кивает, все больше мрачнея и не поднимая глаз, а потом бормочет себе под нос, как будто бы мысли вслух: «Волчий корень, черное зелье… с виду мертвец, а дух жив внутри до поры до времени… Плохи, плохи дела! — Ведьма вздыхает. — Дитя, послушай, хочу, чтобы ты поняла и поступила правильно, так, как совесть тебе велит… Здесь, за холмами, растет ядовитая смерть-трава — аконит [18] , из которой умельцы-фейри варят снадобье долгого сна и за склянку берут мешок золотых: этот яд нельзя распознать. Человек засыпает мертвым сном, день-другой он как труп почти, и его успевают оплакать, отпеть и на кладбище отнести… Но на третью луну жизнь берет свое, и несчастный, кляня судьбу, умирает уже по-настоящему, запертый в тесном гробу. Эта участь грозит и Роланду — кто-то посулил ему страшный исход: он задохнется, лишь солнце дважды над могилой его взойдет».
18
Аконит — ядовитое растение, по легенде выросшее из слюны Цербера — трехголового адского пса. Другие названия: прострел-трава, борец, смерть-трава, волчий корень, волкобой, царь-зелье, черный корень и т. д. Считалось, что его выращивают ведьмы, чтобы использовать для приготовления яда, поскольку аконит имеет свойство нарушать ритм сердечных сокращений. Являлся символом Гекаты, покровительницы темного колдовства.
Элла смотрит на небо — в полдень светило стоит высоко, но осенью дни коротки, оно скоро покатится на покой. Медлить нельзя: время неумолимо роняет за мигом миг, и ей уже чудится скрежет ногтей и глухой, отчаянный крик из-под земли, где могильные черви ползут изо всех углов…
Нужно позвать кого-нибудь на помощь, пока светло.
Она прощается со старухой и быстрым шагом идет в деревню, к скромному домику, где живут мистер и миссис Тротт. Кто, как не добрый священник, самый влиятельный в этой глуши, окажет содействие ради спасения гибнущей в муках души?
Но преподобный, выслушав Эллу, хмурит сердито бровь, и все внутри покрывается инеем от его резких слов: «Вы в своем уме?! Осквернить могилу сына Йоркского Льва?! Если кто и дерзнет, в тот же вечер скатится по плахе его голова! И кто сказал, что восстанет из мертвых опущенный в землю прах? Неужто вернулся Спаситель, дарующий жизнь сущим во гробах? Вам снятся кошмары — что ж, это, поверьте, всего лишь пустые сны, опасные тем, что приходят к грешникам от самого сатаны. Молитесь, кайтесь — над вами тьму свою древний демон простер. Еще недавно таких, как вы, ждал путь один — на костер, но все изменилось, и нынче время законов совсем иных: принудительный постриг или приют для душевнобольных. Внемлите моим словам: отрекитесь от чтения глупых книг! Одно лишь Евангелие — чтобы дьявол в разум ваш не проник и не довел до греха».
Запрягает приходского мерина Тротт и, не слушая возражений, Эллу домой везет, передает с рук на руки тетке, велит посадить под замок, оставив для чтения молитвослов: «И да помилует Бог вас обеих!» Девушка взаперти рыдает и в дверь стучит, но глухая к просьбам ее вдова подальше прячет ключи… Элла обещает гинею слуге, но в ответ — отказ: волю святого отца не посмеет нарушить он в этот раз. А солнце уже повисло над лесом, скоро станет темно…
Элла решает: была не была — и вылезает в окно, путаясь в неудобном платье. Не взяв ни вуаль, ни плащ, она бежит знакомой тропой туда, где уже была сегодня: к домику старой Мод, укутанному плющом, где стелется горький табачный дым.
«Чего же тебе еще?» — хрипло каркает ведьма, прищурившись.
«Близится ночь, а я не знаю, что делать… Никто не хочет помочь! Все боятся: кто — преподобного, кто — гнева семейства Йорк, ведь если ошиблась я, то осквернителей ждут палач и топор…»
«Послушай. — Мод в сердцах швыряет на стол потертый кисет. — Легко надеяться на других, коль у самой смелости нет! Никто не пройдет за тебя испытания, посланные судьбой. Сейчас твое счастье в твоих руках — борись за него и не ной. Пока ты мечешься тут в сомнениях и докучаешь мне, твой возлюбленный бьется один на один со смертью в холодной мгле, где каждый вдох приближает миг, когда она победит…Так беги к нему!»
И у Эллы стон вырывается из груди. Ноги сами несут ее во двор, и уверенная рука поднимает забытую кем-то в траве лопату без черенка. Губы шепчут, как заклинание: «На счастье ли, на беду, не знаю… но я иду к тебе, слышишь? Держись, я уже иду!»
И к старому кладбищу по тропинке Элла стремглав бежит.
Мод ее провожает взглядом. Трубка во рту дрожит…
Скользят подошвы по гладким корням, за платье цепляет репей, и холодные, вкрадчивые голоса тихо шепчут в затылок ей: «Забудь о нем, Роланд обречен, вернись к очагу, в тепло, и живи себе дальше, как будто с тобой ничего не произошло… Земля не отдаст то, что взяла, с ней тягаться не хватит сил. Вернись домой, а ему быстрой смерти у Господа попроси».
Но Элла в ответ, не замедлив бег, повторяет, словно в бреду: «Потерпи немного, я уже близко… Дождись меня, я иду!»
Над черными соснами рыжее зарево — там догорает день. На каменных лицах кладбищенских статуй лежит вековая тень, и Элла ищет среди надгробий скромный крест над холмом. Вот роза и лев… Голоса вновь шепчут: «Ты повредилась умом! Между вами два ярда [19] промерзших за ночь тяжелых комьев земли: могильщики здешние, не сомневайся, на совесть его погребли! Подумай еще раз и от поступка немыслимого удержись, иначе, пытаясь спасти мертвеца, ты свою потеряешь жизнь!»
19
Ярд — английская мера длины, равная примерно 0,9 метра.
Элла мгновение медлит, и слезы текут по ее щекам: «Жизнь без семьи, без любви, без ласки — я даром ее отдам. И пусть за дерзость меня ожидает на плахе позорная смерть, я выбор сделала и никогда не стану о нем жалеть».
Лопата вонзается в чернозем, все глубже, за разом раз. Для захороненного живьем святотатство — единственный шанс… А вот для местного сторожа это попытка нарушить закон, и за подмогой в деревню немедленно направляется он. Долго ли, коротко — мчится повозка, кони храпят, и вот из нее выходят два дюжих могильщика и преподобный Тротт. Что они видят? На месте холмика — яма в ярд глубиной, а в ней — осквернительница погоста, измазанная землей: волосы растрепались, и платье в грязи, и лицо. Праведный гнев овладевает почтенным святым отцом: «Хватайте преступницу! Ждет ее кара за поруганье могил!»
Элла сражается с плотной толщей песка из последних сил.
Сломаны ногти, кровят мозоли, пот струится по лбу, она плачет от боли, но продолжает неравную эту борьбу со смертью, не думая, как отразится она на ее судьбе.
«Еще немного… я уже рядом… Держись, я иду к тебе!»
Кто-то прыгает в яму, хватает и тащит ее наверх. Она вырывается, кричит, в ответ — лишь злорадный смех, и чужие руки прямо по насыпи прочь ее волокут. «Вы только гляньте на это чудовище! Ведьма бесчинствует тут!»
Элла беспомощно затихает: все кончено…
Только вдруг стоящий в яме могильщик слышит глухой, размеренный стук из-под земли и как будто крик… Перепуганные мужики бегут за лопатами и поднимают гроб в четыре руки, сбивают крышку — и над кладбищем вопль летит: «Он живой!»
В суматохе Эллу сажают в повозку и отправляют домой под присмотром сторожа. Но до того как ее увозит старик, она с трудом поднимает голову и на короткий миг встречается взглядом с Роландом…
Пролетают два дня как сон.
Элла живет взаперти, под арестом, в комнате без окон. Ничего не ест и почти не спит, ожидая, когда за ней из Йорка пришлют отряд солдат, а может, и палачей — без разницы. Но на третий день является мистер Тротт и объявляет, что, поскольку возник такой поворот в этом деле — наследник лорда и правда чудом воскрес, обвинение с Эллы снимается. Остается домашний арест, пока не закончатся покаяние и очистительный пост.
Ее тетка облегченно вздыхает… У Эллы один вопрос: как там Роланд? Но святой отец не торопится отвечать.