Чтение онлайн

Наутро она посылает в Йорк слугу, чтобы все разузнать.

Тот возвращается поздно ночью и за завтраком, грея чай, пересказывает хозяйкам все, что выведал невзначай: «В городе нынче веселье, праздник, всюду идут торжества. Но я присутствовал и на казни: невестку Йоркского Льва на площади обезглавили — говорят, не по нраву пришлось ей то, что бастард наследником стал. Вот так вот жадность и злость довели ее до попытки убийства, а после — до палача… Муж ее, Генри, знал обо всем, но предпочел промолчать — проявил малодушие, предал брата, хоть прежде с ним дружен был. Однако раскаялся. Своего первенца старый лорд пощадил: на десять лет в монастырь отправил замаливать тяжкий грех… Говорят, в замке играет музыка и снова слышится смех. На радостях угасающий Лев воспрял, и начал ходить, и даже спустился в приемный зал — могильщиков наградить, тех, что вскрыли гроб и от смерти сына его спасли. Еще говорят, что Роланду уже и невесту нашли…»

Звенит упавшая на пол ложка в пронзительной тишине.

Элла встает из-за стола и молча уходит к себе, опускается на постель и смотрит невидяще в потолок…

Память ее возвращает на кладбище: крики, переполох, стоящий рядом святой отец славит Господа, сторож бежит к повозке… Выбравшийся из гроба хрипло дышит и весь дрожит, взгляд его мечется по сторонам — и вдруг замирает: ей показалось, что Роланд узнал ее… Как же глупо! Всего больнее ошибиться, за явь принимая морок, жить с надеждой на волшебство. Безобразный спаситель, представший взору, испугал, конечно, его… Что ж теперь? Награда нашла героев, вот такой у сказки конец: она будет жить, как прежде жила, он с другой пойдет под венец…

Элла медленно закрывает глаза, накрест руки кладет на грудь, и ей чудится, будто стены давят — ни выдохнуть, ни вдохнуть. Балдахин опускается крышкой гроба, и вокруг непроглядная тьма — так, наверное, умирают или просто сходят с ума.

«Будь счастлив!» — срывается с губ, и сердце все медленнее стучит. Сверху падают мерзлые комья земли…

…или слышится стук копыт?

Роланд благополучно женат. Двух прелестных малюток няньки до обеда выносят в сад, радуя все еще бодрого титулованного старика.

И каждый вечер на прогулку выходят — в руке рука — будущий Йорк с супругой. Их встретить — хороший знак: каждой из женщин хотелось бы, чтобы смотрели так на нее, как нежно смотрит Роланд на идущую рядом жену. Говорят, он перед Богом поклялся любить лишь ее одну и держит клятву.

Горожане поклоном приветствуют их, остановившись, налюбоваться не могут на этих двоих и умиленно вздыхают, глядя, как пара уходит вдаль.

Мужчина высок и строен.

Женщина носит вуаль.

Лорд Александр Карлайл ненавидел путешествия. Он подозревал, что признаваться в подобном грешно, особливо среди друзей его возраста, жаждущих отправиться в гранд-тур [20] и вернуться до краев наполненными знаниями, постыдными рассказами об итальянских приключениях и запрещенными французскими винами. Александр не меньше своих однокашников мечтал об историях, которые заставят сердце полыхать, но вот незадача: слабое здоровье и привычка к домашнему комфорту навеки заглушили даже слабые потуги броситься навстречу бурной жизни.

Однако сегодня, в непогожий день, менее всех подходивший для передвижений по стране, он облачился в жестковатый модный костюм, делающий его нежную талию столь тонкой, зачесал, по обыкновению своему, светлые кудри и медленно, не допуская и толики торопливой подвижности, сел в роскошную карету.

Все дело в том, что лорд Карлайл получил пренеприятное письмо, написанное твердым почерком компаньонки его матери, гостившей вместе с нею в маленьком семейном замке на севере Уэльса. Компаньонка в крайне вежливой, но оттого не менее истеричной для ее флегматичной натуры форме сообщала, что матушка при смерти. Александр не стал кривить душой и давить лицемерные слезы, однако долг дворянина звал проститься с чужой для него родительницей. История их взаимоотношений была необычной, но вместе с тем весьма прозаичной для людей высочайшего круга.

Леди Энн Карлайл родила сына очень поздно, ей шел тридцать третий год. Убежденная, что выполняет священный долг перед мужем, с двадцатидвухлетнего возраста она беременела и рожала слабых отпрысков почти ежегодно, однако те умирали друг за другом, не принося роду Карлайлов долгожданного продолжения. Поэтому, когда летом 1820 года на свет наконец появился не менее хилый, чем его предшественники, мальчишка, леди Энн ни на что не надеялась.

Младенца нарекли Александром, и вся округа, начиная от родителей ребенка и заканчивая сделавшим на семье небольшое состояньице гробовщиком, принялась спокойно ожидать, когда изможденная леди Карлайл вновь выйдет к завтраку в черном.

Но Александр всех удивил: крошечный и бледнощекий, он пережил первый месяц жизни, а за ним и первый год. Не смеющие рассчитывать на подобное чудо родители позволили себе привыкать к присутствию сына. Они радовались, когда он сделал первый шаг, заходились умилением, когда Александр залепетал первые слова и вообще отменно выполняли свои обязанности. Во всяком случае, за это ручалась няня, питавшая странную любовь к пересказыванию сей истории, — сам Александр воспоминаний о ранней жизни имел столь же мало, сколь мало зубов осталось во рту его няни.

Все шло как нельзя лучше, пока осенью 1825 года в поместье не пришла лихорадка, напавшая на старшего лорда Карлайла и на Александра, все еще неспособного похвастаться крепостью телесного здравия. И вновь в округе все ждали неизбежного. «Видимо, не суждено лордам дитенка-то иметь!» — шептались вечерами в деревне. Оттого особенно неожиданной стала кончина отца Александра, не сумевшего победить злую болезнь.

То были первые ясные воспоминания, наполнившие голову новоиспеченного лорда Карлайла, пяти лет от роду принявшего в наследство огромное поместье, дом в Лондоне, замок в Уэльсе и десяток холеных породистых лошадей. Мать его с тех пор совершенно переменилась, превратившись в ледяную женщину, сломленную смертями, коих в жизни ее было слишком много. Она отдала сына на попечение воспитателей и удалилась от дел, не реагируя на попытки Александра сблизиться с нею.

И теперь леди Энн Карлайл умирала.

Спустя пятнадцать лет после принятия титула Александр сидел на упругом сиденье тяжелой кареты, громко шлепающейся в дорожные ухабы, размытые непрекращающимся ливнем. Мутноватые капли падали на крышу и могли бы успокоить растревоженную душу, если бы не ужасные английские дороги. Александру казалось, что после встречи кареты с некоторыми особенно глубокими рытвинами его желудок слишком резко подлетал к горлу.

Вечерело. Сквозь наглухо затворенные дверцы кареты едва проникал сиплый голос кучера, погоняющий похрапывающих от усталости лошадей. Гроза разыгралась не на шутку: молния с ослепительной агонией билась в тяжелых облаках, раскатисто грохотал гром, пугая животных и самого Александра, чье сердце сжималось, заслышав глас гневающейся природы.

Внезапно раздался страшный скрежет.

Тяжелое тело кареты застонало и, остановившись, резко обвалилось, выбросив Александра вперед с силой длани Юпитера. Головой лорд ударился о резной выступ сиденья, по виску тонкой струйкой побежала темная кровь. Он и опомниться не успел, как накрененная набок дверь отворилась и в ней показалось обеспокоенное лицо седовласого кучера.

— Милорд! Простите, простите, бога ради! Проклятые ямы добили подвеску, не выдержала! Да у вас кровь… Вот, приложите платок, приложите! — Он суетливо сунул ему в руку промокший насквозь кусок ткани. Александр сбросил морок потрясения и зажал неопасную рану.