Чтение онлайн

Мысль, так сказать, о триединстве — союзе Баварии, Греции и России, об их общих усилиях в возрождении прародины европейской и российской культуры, была высказана Тиршем в специальном письме, которое он просил Тютчева переслать русскому императору. Потёмкин тогда же дал своё согласие отправить записку мюнхенского учёного в высочайший адрес.

А вскоре — и те вирши короля-стихотворца.

Сей перевод стихов баварского короля был присовокуплён к дипломатической почте. И, верно, попал на стол императору Николаю Павловичу, вряд ли даже поинтересовавшемуся, кто был перелагателем королевских строк на русский язык.

К тому же вскоре оказалось, что королевская признательность, выраженная в словах, — одно, а сам ход дел греческих — другое.

Граф Армансперг, коему велено было возглавлять регентство, с первых же своих шагов, увы, начал проводить политику, ориентированную на Англию и Францию, совершенно игнорируя интересы России.

Стало известно, например, что регентство ведёт переговоры о браке Оттона с одной из французских принцесс. Англичане же предоставляют юному королю для его путешествий свои военные суда.

Сии факты, вместе с сообщениями о том, что французские и английские офицеры наводнили Грецию, не могли не отозваться тревогою в Петербурге.

«Эти сообщения, — писал в Мюнхен граф Нессельроде князю Гагарину, — произвели на всех крайне неблагоприятное впечатление. К счастью, осуждение, которое они вызвали, не касается особы юного короля, оно целиком обращено на советников, его окружающих. Их ответственность очень велика, ибо они отвечают перед Европой за сохранение тех надежд, которые порождены были счастливыми достоинствами короля Оттона».

Стремясь ограничить роль Армансперга и оградить Оттона от английского и французского влияния, русский министр иностранных дел предложил князю Гагарину позаботиться о том, чтобы баварский король воздействовал на сына в нужном направлении, изыскав средство для такого влияния помимо регентов. Иными словами, речь шла о том, чтобы дать Людвигу Первому возможность переписываться с сыном помимо Армансперга, используя для этой цели посредничество русского посланника в столице Греции.

Итак, Тютчев должен был отвезти письмо короля-отца королю-сыну. И в то же время в ходе своей поездки, ни в коей мере не раскрывая тайный её смысл, определённым образом повлиять на регентов, дабы смягчить их антирусские настроения.

Эта, вторая, задача ставилась перед ним потому, что он был знаком с каждым из членов регентского комитета и в непринуждённой беседе мог если не оказать на них решающего влияния, то хотя бы дать им понять, что их поведение не одобряет не только Петербург, но и Мюнхен.

Князь Гагарин оказался настолько сердечен и чуток по отношению к Тютчеву и его жене, что устроил так, чтобы они отправились в путешествие вдвоём.

До сей поры чете Тютчевых довелось побывать лишь в Тироле и Северной Италии. То было ранней весной 1828 года. Тогда вместе с ними была и Клотильда. Все трое возвратились домой, наполненные до краёв непередаваемо восхитительными впечатлениями.

Ныне вновь перед ними была Северная Италия и город Триест на побережье Адриатического моря. Отсюда на корабле следовало направляться в Навплию, бывшую тогда греческою столицей.

Август оказался не лучшим временем года для подобных вояжей — стояла изнуряющая жара. Она так неблагоприятно подействовала на Тютчева, что Элеонора перепугалась за его здоровье и, в свою очередь, сама почувствовала себя дурно.

— Милая Нелли, в твоём состоянии опрометчиво двигаться дальше, — встревожился Тютчев.

— О нет, дорогой, я более боюсь за тебя. Ты ведь знаешь, если что-либо случится с тобой, я не переживу.

— Нет-нет, ты останешься здесь, в Триесте, и будешь ждать моего возвращения! — настоял на своём Фёдор Иванович, зная, что жена недавно вновь забеременела и путешествие по морю в несусветно жаркую погоду ей повредит.

— Только дай слово, Теодор, что ты в точности будешь выполнять все мои советы: как укрывать голову от палящего солнца, какую пищу в дороге употреблять и ни в коем случае не пить сырой воды, — в свою очередь увещевала его жена. — Да-да, сырая вода — источник самых непоправимых зол. Тиф! Он скосит тебя. Я же ни дня после этого не стану без тебя жить!

Однако до отъезда оставалось ещё далеко — в течение всего августа не только в Триесте, но и в Венеции, что находилась насупротив, на другом берегу, не было ни одного корабля, направлявшегося в Грецию.

«Ах, как бы вышло хорошо, если бы сейчас здесь, вместе с нами, оказалась милая Клотильда!» — подумала Элеонора.

Кажется, совсем недавно они и Гейне условились: если уж отправляться путешествовать по Италии, то отныне вчетвером. Но вышло так, что, пробыв в Мюнхене ровно полгода, Генрих уехал вот в эти южные края один. Прекратилось издание журнала, а место университетского профессора ему так и не было предложено.

Меж тем поначалу ни у него самого, ни у Тютчевых не появилось ни малейших сомнений в успехе предприятия. Мало того что Генрих завязал нужные связи в университетской среде, он подружился с самим министром внутренних дел Шенком. Тот оказался не только, так сказать, главным баварским полицейским, но и плодовитым литератором.

По правде говоря, стихи, которые он писал, были далеки от совершенства. Тем не менее пьесы его, одна за другою, шли на сцене Мюнхенского театра. А чего бы их не ставить, если разрешения на включение в репертуар того или иного спектакля давал сам министр, и уж о себе в таком случае он не мог не позаботиться в первую очередь. А в глазах короля-поэта ревностное служение музам, вне всякого сомнения, было равносильно, а то и повыше рвения государственного.

Острый и беспощадный на язык Гейне едва сдерживал себя, чтобы ненароком не выставить на посмешище ремесло своего друга-драмодела. Но ограничивал себя язвительными замечаниями лишь в узком кругу, к примеру в доме Тютчевых.

А может, какая-либо острота и упорхнула из сих стен? Элеонора и её сестра были осторожны: их неосмотрительность могла дорого обойтись не только Генриху, но и Тютчеву, а значит, им самим. Но ведь уютный тютчевский салон, который создала в своём доме очаровательная Нелли, стал желанным местом для многих любителей новизны, в том числе и для местных красоток. А какая же из них, ставя собственный успех в обществе превыше всего, не воспользуется тем, чтобы не разнести по городу то, что она слышала сама из уст знаменитости?

Беспощадные остроты и, более того, прямые и нелицеприятные политические высказывания Гейне, безусловно, могли отрицательно сказаться на его мюнхенской карьере. Однако к этим причинам несомненно следует прибавить и антиеврейские настроения, уже тогда нет-нет да проявлявшиеся в Германии.

Но надежда не покидала поэта. Даже уехав из Мюнхена, Гейне не оставил мысли добиться положительного решения своей судьбы и прибегнул не к чьей-нибудь, а к помощи своего русского друга.

«Я должен вам написать, — обратился он в письме к Тютчеву, — быть может, вы сумеете быть мне полезным...