Чтение онлайн

А через год циский царь сказал Мэнчан-цзюню: «Не смею больше почитать слуг покойного государя собственными слугами!» И Мэнчан-цзюнь отправился в свой удел Се. До города оставалась еще сотня ли — а уж весь народ, и стар и млад, вышел ему навстречу. И Мэнчан-цзюнь, оглянувшись на Фэн Сюаня, сказал: «Только теперь вижу — что вы для меня купили!»

«У хитрого зайца, — сказал Фэн Сюань, — всегда три норы: только так удается ему избегнуть погибели. У вас же пока — всего одна, и вы еще не можете спать спокойно. Позвольте вырыть для вас еще две!»

Мэнчан-цзюнь дал ему пятьдесят колесниц и пятьсот цзиней золота, и Фэн Сюань отправился на запад — в Вэйское (Лянское) царство. «Царство Ци, — сказал он царю Хуэй-вану, — изгнало своего сановника Мэнчан-цзюня за пределы страны. Тот из государей, что примет его первым, разбогатеет и будет иметь сильную армию».

И вэйский царь поспешил освободить для Мэнчан-цзюня высший после себя пост в государстве, а прежнего первого министра поставил главнокомандующим. После чего направил к Мэнчан-цзюню посланца с тысячей цзиней золота и сотней колесниц — пригласить его на должность. Но Фэн Сюань его опередил, дабы остеречь Мэнчан-цзюня: «Тысяча цзиней — щедрый подарок, а сотня колесниц — почетный эскорт. И в Ци, надо думать, про это уже знают!»

Вэйский посланец трижды приезжал к Мэнчан-цзюню, но тот наотрез отказывался ехать. А циский царь и его приближенные, прослышав о том, перепугались. И царь послал к Мэнчан-цзюню великого наставника, дабы преподнести ему в дар тысячу цзиней золота, две четверки коней с расписными колесницами и меч для ношения на поясе. И еще направил запечатанное письмо с извинениями: «Не умею править, и предки ниспослали мне наказание: я окружен льстецами и угодниками и провинился перед вами. Не стою того, чтоб вы мне служили, и все же хотел бы просить вас взять на себя попечение над храмом моих предков, хотя бы на время вернуться в страну и взять на себя управление народом». А Фэн Сюань дал Мэнчан-цзюню совет: «Почему бы вам не попросить у царя утварь для жертвоприношений, что осталась от прежних государей, и не поставить этот храм в своем уделе Се?» Когда же храм был готов, явился к Мэнчан-цзюню и доложил ему: «Вот теперь у вас есть три норы: можете спать спокойно и со всеми удобствами!» После этого Мэнчан-цзюнь несколько десятков лет был в царстве Ци первым министром и не имел за это время никаких неприятностей. И все благодаря расчетам Фэн Сюаня!» [ «Планы Сражающихся царств», раздел «Замыслы Ци», глава 4, рассказ 1: «Из книг мудрецов: Проза Древнего Китая». Пер. В. Сухорукова. М.: Худ. лит., 1987, с. 311–314].

Три норы, оказавшиеся в распоряжении Мэнчан-цзюня, причем в случае утраты одной или даже двух у него все равно было где укрыться, представляли — по меньшей мере, воображаемую — возможность службы за пределами Ци, надежность, обеспеченную благорасположенностью населения, а позже устроением царского храма предков в уделе и полученным им местом первого министра в Ци. Как стратегическое, то есть предусматривающее будущее выражение «у хитрого зайца [всегда] три норы» («цзяо ту сань ку») означает, что благоразумно постоянно иметь несколько убежищ или выходов, тем самым быть готовым в любую минуту прибегнуть к 36-й стратагеме, точно зная, куда можно бежать в случае опасности.

«В человеческих отношениях я руководствуюсь пословицей: «Верный путь обходится без искусства» («да дао у шу»). Мне хотелось бы естественно и непринужденно следовать верному пути, совершенно не заботясь о том, как сдюжить со своей «ловкостью» («цзишу») и «ухищрениями» в мышиной возне («цюаньшу») и проистекающих отсюда малых барышах и потерях. Мне хотелось бы познать «большую мудрость» («да чжи») и стать большим мудрецом и не ломать голову над всевозможными уловками, чтобы в итоге оказаться еще в худшем положении».

Так описывает писатель Ban Мэн (род. 1934, см. также 19–32, 26.13), в 1986–1989 гг. министр культуры Китайской Народной Республики, бывший член ЦК КПК, а с 2000 г. член Постоянной комиссии Народного политического консультативного совета Китая, свое отношение к миру и людям, изложенное им в 11 пунктах (Душу [Книжное чтение]. Пекин, № 2, 1995, с. 156).

Приведенный здесь 11-й пункт свидетельствует о позиции, отражающей на весьма высоком и принципиальном уровне содержание 36 стратагемы. Подобную позицию занимал чиновник минской поры (1368–1644), воспринимавший все взлеты и падения на своем поприще с таким же безучастием, как появление и исчезновение цветов в саду и облаков в небе, подчеркивая тем самым свою полную отрешенность. Его изречение с похвалой приводит Рабочая газета [Гунжэнь Жибао], печатный орган Всекитайской федерации профсоюзов (Пекин, 6.02.1995, с. 5): «Милость либо немилость не беспокоят меня. Я взираю на них, как на цветение и увядание цветов в саду. Отставка либо сохранение места оставляют меня равнодушным. Ведь по своему произволу собираются и рассеиваются облака в небе!»

Речь идет о том, чтобы держаться в стороне от теневых сторон жизни и быть выше вещей, не быть слишком падким до жалких побед, сторониться всякой ерунды, не воспринимать чересчур всерьез морок жизни, не цепляться за показное, не слишком дорожить преходящими вещами, не отдаваться им целиком, короче говоря, речь идет о позиции, именуемой итальянцами «desinvoltura», a французами «d'esinvolture»: естественной непринужденности, состояния безучастности. Представление о таком состоянии выражает китайская пословица: «При ходьбе я ничего не ношу с собой. Усаживаясь, я ничего не ношу с собой. Ложась, я ничего не ношу с собой. До чего я свободен!» Всякий, обладающий подобным спокойствием, уже заранее вооружен стратагемой 36. Будучи свободным от воздействия мира, едва ли он окажется в положении, из которого придется убираться подобру-поздорову.

Сразу после появления 36-й стратагемы в китайской литературе над ней стали посмеиваться. Да и позднее ее удостаивали не только похвалы. Вот что писал мыслитель-реформатор и дипломат Хуан Цзуньсянь (1848–1905), 150-летие которого отмечали в Пекинском университете 29 мая 1998 г., в своем стихотворении «Скорблю о Пхеньяне» [ «Бэй Пинчжан»]: «из 36 стратагем ни одна не сравнится с бегством». В этих строчках он порицает военачальника E Чжичао (ум. 1901), неумелого главнокомандующего китайских войск в Корее, который в китайско-японскую войну в 1894 г., по мнению Хуан Цзуньсяня, преждевременно и без необходимости оставил Пхеньян и бежал от японцев. «В минуту опасности струсить/отступить» («линьвэй туйсо»), такие слова более подошли бы к поведению E Чжичао, нежели выражение для стратагемы 36.

Санкциями вплоть до исключения грозят «решения дисциплинарной комиссии ЦК КПК в части мер против членов партии, преступающих нормы социалистической морали» (Вэньхуэй бао. Шанхай, 18.01.1990. с. 2), то есть тем партийцам, которые в случае угрозы для жизни и благосостояния народа и государственной собственности «скроются в минуту опасности». «Бегство от противоречий» («хуэйби маодунь») — еще одна распространенная позиция, официально осуждаемая Коммунистической партией Китая. Олицетворением подобной бесхарактерности служит Сюй Цзинхэн, слабовольный партийный работник из рассказа «Один день из жизни начальника энергетического управления» отмеченного многими наградами тянцзиньского писателя Цзян Цзылуна (род. 1941), члена партии с 1971 г. Когда наступает решающий момент, «Сюй Цхинхэн зажигает спичку, закуривает сигарету и начинает прикидывать. Он замечает, что стоит ему выложить задуманное, как ничего путного из этого не выходит. Похоже, здесь вполне уместно устраниться, и уже вслух он произносит: «Не могу больше заниматься руководящей работой. Вот как можно выпутаться. Пойду к товарищу Юнь Тао, секретарю парткома нашего отдела, и скажусь больным».

В сунскую эпоху придворный евнух Тун Гуань (1054–1126) вместе с пятью другими видными сановниками, причисленный за свои злодеяния к «шести разбойникам» [ «лю цзэй»], похвалился, что покорил империю [киданей] Ляо (916—1125, простиралась от нынешней провинции Хэйлунцзян до Монголии). Действительно, он целых двадцать лет возглавлял китайскую армию. В 1121 г. ему удалось подавить крестьянское восстание. Однако в походе против Ляо в 1122 г. он потерпел сокрушительное поражение. Тун Гуань и его приближенные спаслись бегством. Однажды в императорском дворце давали представление. Три выступавшие девицы обращали внимание подчеркнуто разными прическами. У первой волосы были высоко взбиты. Она сказала, что принадлежит к дому государственного советника [тайши] Цай Цзина [1047–1126]. У второй с двух сторон мягко ниспадали собранные в узел волосы. Она сказала, что служит в доме бывшего первого министра [тайцзай] Чжэн Ся [1040–1119]. У третьей вся голова была в завитушках. Она сказала, что прислуживает главнокомандующему Тун Гуаню. У девушек спросили о причине столь различной укладки волос. Первая объяснила: «Мой господин ежедневно отправляется на прием к сыну Неба, поэтому величает мою прическу «Узел небесного стражника». Вторая девица сказала: «Мой господин уже на покое, поэтому называет мою прическу «узлом». Третья девица сказала: «Мой господин недавно воевал «^называет поэтому мою прическу «36 узлов». А известно, что «узел волос» по-китайски звучит так же, как слово «стратагема» («цзи»). Хотя сами знаки различны, но в разговоре звучат одинаково. Говоря «36 узлов», девица намекает на Зб-ю стратагему «бегство — лучший прием». Очевидно, представление причесок, о котором сообщает поэт Чжоу Ми (1232–1298) [в своих «Россказнях в 20 свитках» («Цидун е юй»)], было затеяно для скрытой насмешки над Тун Гуанем.

В 30-е гг. XII в. служил некий Цзэн Цзысюань в управе на западе столицы. Пэн Юаньцай со своим племянником и слугой пришел навестить его. «Они разговаривали о положении на границе. Юаньцай со всем жаром убеждал, что офицеры на границе негодны. Поэтому необходимо привлечь ученых мужей вроде него. «Такие слова пришлись по нраву Цзэн Цзысюаню, — вспоминал племянник Юаньцая и продолжал: — После беседы Юаньцай отправился со мной вниз по реке к храму Благополучия державы. Мы завернули туда, поели фруктов и выпили чаю. Все прошло замечательно. После трапезы Юаньцай повелел своему слуге Ян Чжао расплатиться. Но тот сказал, что забыл взять деньги. Как тут быть? На лице Юаньцая отразилось крайнее замешательство. Я стал подтрунивать над ним: «Какую нынче военную хитрость ты преподнесешь?» Долго Юаньцай теребил бороду. Глядя на меня, он затем приблизился к задней двери и вышел, но с таким видом, будто [хочет справить нужду и] скоро вернется. Я последовал за ним. И тут он побежал, держа в одной руке шапку, а в другой — накидку. Похоже, он решил дать деру. Я закричал ему вслед, что за ним гонится его смиренный раб, а не хозяин. Я бежал за ним до храма Трех владык. Лишь там Юаньцай отважился оглянуться. Задыхаясь, он остановился. Его лицо было белым, как полотно. Он сказал: «Когда плеткой бьешь тигра по голове и теребишь ему подбородок, неминуемо окажешься в его пасти». Приводя такое сравнение, он, очевидно, имел в виду неоплаченный счет. Я опять пошутил: «А как твой поступок величать с точки зрения военного искусства?» Юаньцай ответил: «Из 36 стратагем лучшая — бегство».