Чтение онлайн

С самого начала жизни Ницше относился к себе как фигуре трагической – по сути, еще в детстве он создал для себя образ, которому потом следовал всю жизнь. К этому его привели одиночество и тщательно скрываемые последствие детских потрясений. Благодаря более острому и, определенно, более пессимистичному восприятию мира он слишком рано повзрослел и, поскольку не имел настоящих друзей, снова и снова обращался к самому себе, теперь уже с помощью бумаги и чернил. Восприимчив так, как может быть лишь глубоко одинокий и даже брошенный человек, Ницше ко всему обыденному относился с пафосом и едва ли не драматическим восторгом. На непонимание внешнего мира Ницше отвечал отвержением его, а его необычайная эгоцентричность уже позволяла думать о себе если не как о великом мессии, то наверняка как об искрометном таланте, не постижимом окружением из-за психической слабости и природной толстокожести обывателей. Если бы такая самооценка не была рождена в юношеском возрасте, Фридрих неминуемо оказался бы в клинике для душевнобольных или погиб. Один из его биографов Даниэль Галеви указывает, что уже тринадцатилетним подростком Ницше, будучи «опьяненным самим собой, взял перо и в двенадцать дней написал историю своего детства». Привыкший к откровениям с самим собой, Фридрих впервые всерьез прислушался к голосу сердца. Но до рождения идеи еще было чудовищно далеко – пока что стоял вопрос: выжить или погибнуть?

С юного возраста Фридрих требовал от себя доказательств своей исключительности – его грудь распирали навязчивые и стремительные желания выделяться. Сублимированная форма самовыражения порой приобретала у Ницше сумасбродные и даже опасные формы: когда однажды, узнав душещипательную историю о древнеримском воине Муции Сцеволе, что сунул руку в костер в доказательство психологического превосходства римлян, ученики подвергли сомнению правдивость этой истории, Фридрих демонстративно вынул из печи раскаленный уголь и положил себе на ладонь. Жуткий шрам остался у него на всю жизнь, напоминая… о собственном превосходстве над обычными людьми.

Восприимчивость мальчика изумляла, как будто он был не от мира сего. Разумеется, книги сыграли в этом не последнюю роль, закрепив перенесенные в детстве нервные потрясения. Фридрих проглатывал книги с безумной необъяснимой страстью, легко поддаваясь накалу сюжета. Но уже очень скоро его начинают волновать прикладные вещи, близкие к науке, отвечающие на многие вопросы, на которые, как он уже выяснил, живущие рядом с ним люди не имеют убедительных ответов. Юный Ницше добирается до Гумбольдта. Дальше идут Шиллер, Байрон, Гельдерлин, Платон и, наконец, Шопенгауэр. Не считая всего попутного. Не считая выполнения собственного плана занятий, куда включен целый список наук, которые Фридрих самостоятельно перепахивает, сознательно поглощая все достигнутое человечеством до него и превращая груды несвязанных, разрозненных познаний в единую цепь четкого собственного представления о мире. Это было начало виртуозного и непостижимого ницшеанского синтеза, свойственного лишь тем людям, которые оказались способными, поглощая стремительные и не имеющие границ источники знаний, все подвергать сомнению и собственному анализу. Его стимулирует музыка и поэзия, придающая еще большую тонкость и изысканность в общении с окружающим миром. Но главным неизменно остаются вопросы и ответы. Словно чутьем, он находил самые лучшие книги, связывал несвязуемое и пропускал через себя, казалось бы, то, что невозможно синтезировать. Но все же не находил ответов на большинство из мучивших его проблем. Может быть, именно это заставило его написать много лет спустя: «Невозможно найти другую книгу, которая учила бы нас так многому, как та, над которой работаем мы».

Неудивительно, что постная посредственность учебного заведения начала тяготить семнадцатилетнего Ницше. Но с этим еще можно бороться, хотя весьма показательным фактом является почти полный провал Фридриха на выпускном экзамене по математике. А вот как быть с религией?! Сначала со страхом, а потом с удивлением юноша констатирует, что больше не нуждается в Боге – смутно он понимает, что эти устоявшиеся символы ему чужды. Ему нужны новые, более ожесточенные, более непредвзятые и бесстрастные символы, не поражающие воображение и чувствительность, а высвобождающие дух своей искренностью и незримой целительной мощью. Несмотря на наличие теплых, дружеских отношений с несколькими юношами, уже в этом горячем возрасте Ницше упивается одиночеством и начинает ощущать оглушительную и беспредельную силу тишины. В дневнике он помечает: «Нас двое – я и одиночество». Странная привычка начала перерастать в не менее странную для обычного человека раннюю самодостаточность. Может быть, для молодого человека, еще не определившегося с выбором жизненного пути, такое забытье является проявлением прогрессирующей болезни? Вполне может быть, если учесть, что он в течение всей своей жизни сознательно шел на разрыв с теми немногими людьми, которые были готовы общаться с ним. Горькое одиночество уязвленного гордеца – такова была плата за лучшее понимание мироздания. Обожженный колкими словами тех, кого он считал друзьями, грубо одернутый за попытки сказать свое слово громко, Фридрих Ницше очень скоро разочаровался в искреннем общении с людьми. Начиная со студенческих лет в Боннском университете и до конца своих сознательных дней он предпринял еще несколько таких попыток, каждая из которых, оканчиваясь травматической драмой, еще больше отвращала мыслителя от людей. В дальнейшем он предпочитал виртуальное общение – переписку, – когда дружба и отношения вроде бы существуют, но в таком дозированном виде, что к ним можно обращаться лишь в необходимые для себя моменты: даже тут Ницше оказался неисправимым эгоистом, с великим трудом пускающим в свой мир кого-то нового.

Несмотря на раннее творческое созревание, в университете Ницше далек от мысли, как себя применить. Не найдя ничего лучшего, он остановил выбор на филологии, к которой был равнодушен, но которая не вызывала негативных эмоций. После решительного разрыва с товарищами-студентами учебная атмосфера начала угнетать Фридриха, и он решительно бежал из Бонна. Подавленный, угнетенный собственным забвением и теряющий свое «Я» в оглушительной тоске, он прибился к новой пристани – Лейпцигскому университету. Самые сложные решения давались Фридриху легко, и он, проникшись неиссякаемой любовью к себе, никогда о них не жалел.

Перемена места принесла свежесть в его блуждающие мысли. Именно в Лейпциге молодой искатель истины ожил, купив однажды неизвестную книгу незнакомого автора – «Мир как воля и как представление» Артура Шопенгауэра. После ее прочтения в душе молодого человека словно произошел взрыв атомной бомбы – он был так потрясен, что в течение двух недель спал лишь по четыре часа в сутки, пребывая в блаженной невесомости размышлений о прочитанном. Приход в мир Ницше Шопенгауэра ознаменовал одновременно и его полный отказ от веры в Бога.

Еще задолго до Шопенгауэра Ницше, вечно уходящий в себя и книги, заметил духовную и физическую слабость своего окружения и тщетность, бессмысленность его существования. Осознавая собственную несовершенность и слабость как представителя рода человеческого, он искал альтернативные способы укрепления духа. Подсознательно веря в существование непреодолимой космической силы внутри самого человека, Ницше начал страстно искать их в себе. Когда же великий пессимист Шопенгауэр безраздельно и навсегда захлестнул будущего мыслителя, последний, кажется, стал ближе к определению своей дороги. Он вдруг прозрел, что миром управляют не какие-то там законы или провидение, а более важный и еще не познанный феномен – ВОЛЯ. Артур Шопенгауэр был первой, отправной точкой на жизненном пути Фридриха Ницше.

С того момента, как Ницше начал осознанно идентифицировать себя во времени и в пространстве, потребность в самовыражении стала его главной потребностью. Он хотел быть лучшим, самым лучшим. Это желание проистекало из бурных потрясений детства и долгих размышлений наедине. Будучи индифферентным к самим знаниям в области филологии, он, тем не менее, достиг такого феноменального уровня, что его не могли не заметить в академическом мире, так же как когда-то в детстве окружающие восхищались его умственным превосходством над сверстниками. Даже при его полуравнодушном подходе к самой науке, при условии, правда, исключительных отношений с ведущим профессором – Ницше поставил целью стать его лучшим учеником и стал им (еще один пример ницшеанского подхода ко всему в жизни – твердое решение, и еще более твердое приведение его в действие) – молодой, не-оперившийся и не имеющий научной степени человек получил удивительное предложение. Взять кафедру Базельского университета! Но опять-таки, обязан Ницше был только себе. В своем желании понравиться наставнику он так глубоко копнул предмет и так хорошо написал несколько прикладных статей, что пройти мимо него просто не могли. Оценка выпускника была уникальной: Фридрих Ницше получил диплом без экзамена, поскольку, согласно Д. Галеви, «лейпцигские профессора не считали удобным экзаменовать своего базельского коллегу».

И все же молодой руководитель кафедры не был окрылен – он еще точно не знал своего направления, а преподавание в Базеле, студенты, наука – это могло быть лишь средством: слишком хорошо он знал истинную цену науке. Еще до приезда в Базель Ницше высказался о своем назначении, что «стало одной пешкой больше». Он прекрасно понимал, что великий человек может быть и профессором, но профессор – далеко не всегда бывает великим… А Фридрих Ницше уже тогда жаждал славы, признания, гигантских побед – все это настойчиво требовала его душа, и ради этого он был готов на любые жертвы… Он твердо решил стать великим.

Размышляя о том, не превратит ли научная и преподавательская деятельность его в простого, загнанного повседневными мелочами обывателя, выпускник университета написал: «Сделаться филистером, стадным человеком, – да хранят меня от этого Зевс и Музы!… Философская серьезность так глубоко вкоренилась в меня, истинные и вечные проблемы жизни и мысли так ясно были мне указаны таким великим толкователем таинств, как Шопенгауэр, что я навсегда защищен от постыдного отступления перед Идеей». То есть, поступая в университет, будущий автор жестоких откровений уже знал, что это не его путь, что это временно и преходяще. Ницше лишь давал себе отсрочку: ему нужны были средства для обеспечения своего существования и ему нужно было время, чтобы окончательно определиться с собственной судьбой. Начав набредать на свою жизненную тропу, он сделал тактический шаг в сторону от цели, но пообещал себе освободиться от этой ноши, как только выпадет такая возможность. А письма и дневники служили своеобразным закреплением решений, сжиганием мостов и превращением своих слабостей в монолитную твердую породу непреклонности и безвозвратности.

Открытие Шопенгауэра стало для Ницше и открытием идеи, ибо после этого уже ничто не овладевало его мозгом так сильно, как философия и поиск ответов на вопросы о сверхъестественной силе внутри человеческого существа. Он словно почувствовал внутренний толчок, чтобы сформулировать для себя высшую цель: «Пусть множество посредственных людей занимаются насущными, практическими целями. Для меня же страшно даже подумать о такой участи!». Но часто Ницше еще опасался полной откровенности с самим собой – пока внутреннее чувство не отвердело до кристалла.