Страж Ордена 2
Шрифт:
Ночью, в своих роскошных апартаментах на Английской набережной, князь Дмитрий Голицын не спал. События последних недель возвращались снова и снова, и каждое воспоминание — словно раскаленное клеймо. Позорные события в Кунгуре. Арест. Каземат. Гнев отца, который встретил его в столице и лично притащил на покаяние к Великому князю. Необходимость кланяться, изображать раскаяние, подчиняться.
Апофеозом унижения стало сегодняшнее занятие. Он, князь Голицын, сидел, как школяр, и по указке этого… мужика… заставлял кусок дохлой говядины проводить ток. И хуже всего было то, что он подчинился. Стиснув зубы до боли в челюсти, он выполнял приказы, чувствуя, как бессильная ярость отравляет кровь. Потому что отец был прав. Потому что Чарторыйский был прав. Это был его единственный шанс остаться в приличном обществе.
«Он сильнее, — с холодной ненавистью признавал Голицын, глядя в темное окно. — Он опытнее. Он знает о Даре то, о чем я и не догадываюсь. В открытую мне его не одолеть».
Нужно было другое оружие. Более тонкое, аристократически-коварное. И память, услужливо подбросила ему воспоминание об одном слухе, которому он тогда не придал значения: слепая, иррациональная ненависть этого Молниева к костромскому проповеднику — некоему отцу Иоанну. Голицын по себе знал — так ненавидеть можно лишь того, кого ты смертельно боишься! А значит, этот Иоанн способен обуздать мерзавца!
Голицын рывком поднялся с постели. В голове его мгновенно родился изящный, простой и дьявольски коварный план. Надо использовать ненависть этого колдуна как оружие против него самого! «Он силен, — думал Голицын, и на его губах впервые за много дней появилась улыбка. — Он умен. Но у каждого есть слабость. Его слабость — этот поп. Что ж. Раз он так хочет встретиться с этим „пророком“, надобно устроить ему эту встречу».
Торопливо позвав прислугу, он приказал принести свечи и письменный прибор. Когда заспанный камердинер отца подал все затребованное, он сел за письменный стол и достал лист лучшей гербовой бумаги. Письмо, которое он начал писать, было шедевром иезуитской лести. Он обращался к отцу Иоанну как к «духовному светочу во тьме безверия», выражая восхищение его «святыми делами». А затем плавненько переходил к главному: «…но скорблю безмерно, отче, ибо пока Свет ваш озаряет земли костромские, здесь, в столице, один из верных сынов Света томится в безбожных казематах, — писал Голицын, имея в виду Никишина. — Его, воина Христова, схватили по ложному доносу. Я, смиренный раб Божий и почитатель вашего великого дара, готов помочь его вызволить. Но моих сил мало. Мне нужна ваша поддержка. Ваше слово, что способно поднять народ…»
Он приглашал Иоанна в Петербург. Для личной встречи. Обещал познакомить с другими «сочувствующими одаренными». Идеальная приманка для фанатика, жаждущего расширить свое влияние. Закончив, он запечатал письмо и отдал его верному слуге с приказом отправить с самой быстрой почтовой тройкой.
Голицын снова подошел к окну. Начинался рассвет. «Пусть сожрут друг друга, — подумал он с холодным злорадством. — Два паука в одной банке. А я… я пока буду учиться. Впитывать те крупицы знаний, которыми этот мужлан так щедро со мной делится. Чтобы, когда они ослабят друг друга до предела, нанести последний, решающий удар».
Он возвращался в постель почти умиротворенным. Игра начиналась снова. И он, Голицын, за все возьмет реванш!
Глава 11
Ульяна была счастлива. Петербург, такой холодный, серый и неприветливый, для нее казался обетованной землей. После грязи и беспросветной тоски уральской деревни этот каменный, гудящий, полный жизни и опасностей муравейник казался ей вершиной мира. Она больше не была просто девкой в богом забытой деревушке. Теперь она горожанка. У нее отличное, тонкого сукна городское платье, а ближе к лету хозяин обещал выправить другое — из тонкого полотна. Может быть, даже шелковое удастся справить! Торговки на базаре, завидев ее с корзиной, кланялись: хозяин закупал лишь самую лучшую провизию. Нищие на паперти готовы были целовать ей ноги. Молодые парни на улице заглядывались, одобрительно свистели вслед. И какие парни! Купеческие сыновья, мастеровые, а то и из военных. Не чета деревенским вахлакам! Конечно, была у нее несбыточная мечта окрутить самого хозяина, но Ульяна с ней уже рассталась: понятно было, что тот целит куда-то повыше, на купеческую дочь или даже дворянку. Ну да ладно. Она все равно своего не упустит!
И, пока Михаил Иванович пропадал на своих таинственных «занятиях», она с умом тратила выданные ей деньги и время. Она запоминала улицы, названия лавок, мостов, площадей, стремясь стать для своего хозяина незаменимым проводником, глазами и ушами в этом каменном лабиринте. В этом городе мало уметь стирать и штопать: тут соображать надобно! Поэтому, когда Михаил Иванович, придя поздно вечером, сообщил, что на днях должна быть важная посылка с Урала, и поручил принять ее, если его не будет дома, она восприняла это с гордостью. Он ей доверял.
Посылка и правда прибыла через два дня. В дверь постучали двое неприметных, крепких мужчин в штатском и с ними почтовый чиновник в форме. Они дружно занесли в прихожую два явно тяжелых, обитых железом ящика, молча положили их на пол, отдали Ульяне бумаги и так же молча удалились.
Однако их уход не остался незамеченным. Из темной подворотни напротив за квартирой уже несколько часов наблюдали. «Портовые крысы», банда, державшая в страхе всю округу, давно приметила странную пару, поселившуюся в дорогом номере. А уж когда к ним прибыли ящики под охраной людей из «почтовой конторы», сомнений не осталось — внутри была какая-то очень ценная вещь! Золото с Урала, каменья аль иные побрякушки. Что-то, за это можно было получить очень, очень много денег.
Не прошло и пяти минут после ухода почтовиков, как дверь в номер, не выдержав удара плечом, с треском распахнулась. В квартиру ввалились трое. Грязные, дурно пахнущие, с хищными, голодными глазами.
Ульяна, стоявшая у окна, невольно вскрикнула. Впрочем, окинув взглядом непрошенных гостей, она презрительно скривилась: за полгода жизни рядом с Михаилом она видела вещи и пострашнее.
— Чего надобно, господа хорошие? — ровным голосом спросила она.
Главарь, косивший на один глаз детина со шрамом всю через щеку, ухмыльнулся.
— А надобно нам, милка, то, что в ящичках твоих спрятано. А ты посиди пока тихо, если хочешь жить!
Пока двое его подручных грубо, но с некоторой опаской связали ей руки, главарь, достав ломик, с азартом принялся вскрывать первый ящик. Крышка с треском поддалась. Он заглянул внутрь и замер.
Вместо ожидаемого блеска золота или бархата с драгоценностями, на него смотрела… кора. Странная, темная кора с металлическим отливом. Пучки сушеной, странно пахнущей травы. Какие-то камни, покрытые непонятными царапинами.
— Что за черт?! — прорычал он, опрокидывая сундук на пол в надежде, что под этим мусором его ждет что-то действительно стоящее. Кора и трава рассыпалась по паркету. Увы, под нею были… грибы. Странные светящиеся грибы. И ни одной монеты!
— Пашка, второй посмотри! — не выдержал один из его напарников.
Главарь в гневе замахнулся на него фомкой.
— Ты что, Крюк, учить меня вздумал? Сам ломай!
Объединёнными усилиями воры взломали второй ящик. То же самое. Мусор. Лесной хлам… Косой Пашка не скрывал своего разочарования.
— Обманули, суки! — заорал он, в ярости врезав фомкой по крышке хозяйского секретера. Тут нашлось несколько серебряных рублей. Все!
В бешенстве главарь обернулся к Ульяне.
— Где ценности, девка?! Деньги где?
— Какие лиходеи, такие и ценности, — спокойно ответила она, глядя ему прямо в глаза.
Он на мгновение опешил от ее дерзости. А потом в его глазах блеснула новая, холодная мысль.
— Хорошо, — процедил он. — Хабара тут, выходит, нет. Но есть ты, — он подошел к ней близко, оглядывая ее, как вещь на рынке. — Раз такую дрянь привозят под такой охраной, значит, хозяин твой — шишка важная. И денег у него куры не клюют. А раз он тебе доверяет такой груз, значит, и ты для него чего-то стоишь. Крепостная?