Чтение онлайн

Прохладная война в значительной степени отличается не только из-за участников или характера конфликта, но и потому, что она может вестись неопределенный срок – постоянно, даже без намеков на начало боевых действий. По крайней мере, в теории.

Прохладная война, конечно, не ограничивается лишь возможностью постоянного призрака войны с помощью кибератак. Она продвигается дальше, в продолжающуюся дискуссию об использовании беспилотных летательных средств для наблюдения и уничтожения. Все эти новые технологии облегчают способность наносить удары и доминировать над противником, не ставя человеческую жизнь или материальные ресурсы под угрозу, или дают своим традиционным вооруженным силам особые преимущества, когда они вступают в конфликт, тем самым уменьшая риск. Цель холодной войны состояла в том, чтобы получить преимущество, переходящее к следующему этапу горячей войны, или, возможно, для ее предотвращения. Цель прохладной войны состоит в том, чтобы иметь возможность наносить удары постоянно, не вызывая горячие войны…

В мире прохладной войны горячих войн будет меньше, и они будут происходить на фоне нового, другого, постоянного вида войны. Вместо того чтобы убивать противников, новые технологии предоставляют возможности просто доставлять им неприятности, снижать их способности, обманывать их, лишая основных фондов, когда это необходимо. И это тоже, конечно, дает технологически развитым странам большое преимущество над теми, которые не имеют таких ресурсов» [29] .

Подобную оценку высказал Мартин Либики, отметив, что «в то время как кибератаки теоретически могут отключить инфраструктуру или поставить под угрозу жизнь гражданских лиц, их последствия вряд ли достигнут тех масштабов, о которых предупреждают американские чиновники. Немедленный и прямой ущерб от крупной кибератаки на США может варьироваться от нуля до десятков миллиардов долларов, но последний потребует широкого отключения электроэнергии или сопоставимого ущерба. Прямые потери, вероятно, будут ограниченны, а косвенные причины будут зависеть от различных факторов, таких, как возможное поражение диспетчерских служб. Косвенное воздействие может быть больше, если кибератака вызвала большие потери доверия, в частности, в банковской системе» [30] .

Бывшая чиновница Пентагона Роза Брукс в своей книге «Как все стало войной, а военные стали всем», изданной в 2016 г., пишет: «скорее всего, кибербитвы будут связаны с информацией и контролем: у кого будет доступ к конфиденциальной медицинской, личной и финансовой информации… кто сможет контролировать машины повседневной жизни: серверы, на которые полагаются Пентагон и Нью-Йоркская фондовая биржа, компьютеры, которые следят за работой тормозов наших автомобилей, программное обеспечение, которое запускает наши домашние компьютеры» [31] .

Эта тема волновала не только политологов и государственных деятелей. В 2009 г. компания McAfee издала доклад, где говорилось, что «существуют значительные доказательства того, что государства во всем мире разрабатывают, тестируют, а в некоторых случаях используют или поощряют применение киберсредств для получения политической выгоды… Будут ли эти атаки помечены как кибершпионаж, кибердеятельность, киберконфликт или кибервойна, они представляют собой новые угрозы в киберпространстве, которые существуют за пределами области киберпреступности. Международный киберконфликт достиг высшей точки, где он представляет уже не просто теорию, но значительную угрозу… Влияние кибервойны почти наверняка выходит далеко за рамки военных сетей и касается глобальных систем связи, информации и коммуникационной инфраструктуры, на которую полагаются очень много аспектов современного общества. Поскольку так много поставлено на карту, для мирового сообщества пришло время начать дебаты по многим вопросам, связанным с кибервойной» [32] .

Профессор Джеймс Виртц из Высшей школы ВМС США отмечал, что «кибервойна – это исключительно техническая тема, в которой доминируют инженеры, математики и ученые-компьютерщики – люди, которых можно простить за то, что они сфокусированы на последнем патче, необходимом для некоторой программы, и за то, что они не думают о связи между технической эксплуатацией и великой политической стратегией. В некотором смысле проблемы, связанные с кибервойнами, часто рассматриваются не просто как нечто технически новое в военном ландшафте, но как нечто беспрецедентное в военных делах» [33] .

Указывалось, что раз кибератаки пока еще не привели к гибели или увечью людей, следовательно их нельзя классифицировать как военные действия ввиду отсутствия физического насилия [34] .

В международном праве вооруженные конфликты квалифицируются в соответствии с теорией первого выстрела – т. е. они начинаются с того момента, когда вооруженные силы одной страны применяются против другой [35] . А как быть в случае, когда источник атаки трудно идентифицировать? Что, если кибервмешательство является новой формой военного обмана? Журналист Фред Каплан утверждал, что во время бомбардировки НАТО Югославии в 1999 г. подразделение Пентагона взломало системы противовоздушной обороны Сербии, чтобы создать впечатление, будто самолеты США летят с другого направления, чем на самом деле. Это говорит о том, что киберинструменты могут являться вспомогательным оружием при конвенциональных боевых действиях. 6 сентября 2007 г. ВВС Израиля нанесли ракетный удар по зданию ядерного реактора в г. Дейр эз Зор Сирийской Арабской Республики. Известно, что налету предшествовала кибератака на систему ПВО Сирии, в результате которой был выведен из строя радар возле границы с Турцией.

В 2016 г. Роберт Уорк, тогдашний заместитель министра обороны США, признал, что Соединенные Штаты сбрасывают «кибербомбы» на ИГИЛ [36] (хотя он не уточнил, что это повлекло за собой) [37] . По крайней мере, в одном случае такие нападения заставили бойцов ИГИЛ покинуть основной командный пункт и бежать на другие посты, тем самым раскрывая свое местоположение. Однако когда американские военные уже проводили кибероперации против ИГИЛ в Ираке, не было единого мнения, что же считать кибервойной [38] .

Очевидно, что за последние 30 лет происходила трансформация понимания того, как квалифицировать новые формы конфликтов. В 90-х гг. были разработаны взаимосвязанные концепции информационной войны, сетевой войны и кибервойны. В США военные начали активно использовать информацию во время войны во Вьетнаме (1955–1975 гг.), которая «подтолкнула […] к дискуссии о точных боеприпасах, дистанционных датчиках на поле боя и компьютерной обработке всевозможных логистических, административных и операционных данных» [39] . Сложность и широкое применение различных неразрывно связанных информационных систем было воспринято так, будто это увеличивает хрупкость информационных потоков на поле битвы [40] . Более детальное понимание этих процессов пришло после операции «Буря в пустыне» против Ирака. Через некоторое время после ее проведения в 1993 г. вышел специальный меморандум председателя Объединенного комитета начальника штабов «Война командования и управления» [41] . В том же году ВВС США создают Центр информационной войны [42] . ВМС США учредили аналогичный центр в 1995 г. [43] . И армия США в 1995 г. организовала Центр активности по информационной войне на суше [44] . В 1996 г. вооруженные силы США вводят специальный термин «информационные операции» [45] .

Ранее вместо слова «кибер» использовалось «информационная среда». Например, пять «измерений»: суша, море, воздух, космос и информация были обозначены как среды активности вооруженных сил в документе от 2000 г. «Совместное видение 2020». В нем говорится: «Силы США способны […] действовать во всех сферах – на земле, море, воздухе, космосе и информации» [46] . Информационная область «была преобразована в киберпространство, являющееся определенно более четким термином», в 2000-х гг. [47] . Предыдущие доктрины, касающиеся того, что было определено как информационные операции, подчеркивали необходимость защиты собственных информационных систем и недопущения, деградации или разрушения возможностей соперников в сфере командования и управления, например, с помощью «компьютерных вирусов» [48] .

Доктрина информационных операций обозначала эти возможности следующим образом: «Основные возможности для проведения [информационных операций] включают, но не ограничиваются психологическими операциями, операциями по обеспечению безопасности, военным обманом, электронной войной и физическим нападением/уничтожением, и могут включать в себя атаки на компьютерные сети» [49] . В более поздних документах было удалено слово «могут» и стало четко указываться, что информационные операции имеют подмножество действий, известных как «операции в компьютерной сети» (computer network operations, CNA) [50] .

В конце 1990-х и начале 2000-х гг. различные команды, которые существовали ранее, были объединены и переименованы в команды по информационным операциям. В первую очередь старые коллективы по информационной войне, которым было поручено шифрование, электронная война, психологические операции и операции по обеспечению безопасности, были объединены в «новые» команды [51] .

В 2010-х гг. эти довольно произвольные доктринальные взгляды были скорректированы. Отношения и интеграция информационных операций с другими военными возможностями были сформулированы следующим образом: «информационные операции говорят не о наличии отдельных возможностей, а скорее об использовании этих возможностей в качестве множителя силы для создания желаемого эффекта. […] Есть много военных возможностей, которые способствуют проведению информационных операций и должны быть приняты во внимание в процессе планирования» [52] .