Чтение онлайн

Плотно закрытая дверь вспотела, как лошадь, прошедшая с грузом сотни километров без отдыха. Стены камеры от пола до потолка а надписях и росписях: «Здесь сидел Атаманов Валя 19 лет за побег от фашистов», «Да здравствует Свобода! Коля Головин, русский 1923 г.». А что я напишу? Гляжу в окно и вижу пустой двор с падающими крупными хлопьями снега. Снег липнет к стеклу и не дает увидеть, как у дверей камер толпятся узники ожидая двух картофелин и кружки кипятку, заваренного травой. А у меня во рту сухота — хочется лизнуть на стекле снег, но он недоступен. На языке будто пережженный песок лежит. В висках стучат маленькие молоточки, требующие, чтобы я закрыл скорей глаза. Сейчас бы присесть и уснуть крепко, крепко. Но сесть нельзя, колени врезаются в стену.

Жар, удвоенный жаром от паровых труб, делает свое дело. Меня совсем покидают силы. Во рту и в горле, кажется, один песок. Я вот-вот задохнусь и тогда наверняка присяду и навсегда. Последний вздох, и я кладу руки на окно. А за окном снег, влажный и нежный. Хоть горстку бы его сюда, ко мне. И тут я, собрав в кулак всю силу, что еще грела меня, ударил по стеклу. В лицо хлынула прохлада. Грудь наполнилась сказочной свежестью. Я протянул порезанную руку в окно и, как нищий, просящий подаяния, раскрыл ладонь. На ладонь упали первые снежинки, оставив после себя капли слез. И вот на ладони мягкий, белый, влажный снег. Я несу его, как драгоценный груз, задевая за иголки невылетевшего стекла. Снег у меня во рту. Он тает сразу, смягчая язык и горло. Я умылся снегом, и мне стало легче. Снег! Как ты мог прийти в эту минуту! Не будь тебя, возможно, и не было б меня. На всю жизнь я остался перед тобой в долгу.

Человек, особенно наш, советский человек, в какие бы дали ни попадал, всегда стремится к дому. А дом — это Родина, вместившая в себя миллионы домов с палисадниками и речками за огородами. А когда силой увозят человека из дома, в нем еще больше закипает любовь к своей земле-матери.

Нас, двадцать беглецов, ведут под автоматами эсэсовцы к месту, где будем отбывать наказание. В первой тройке матрос в порванной тельняшке. Матроса зовут Яшка. На его широком лбу незаросший шрам от пулевого ранения. Говорят, что он сочинил несколько частушек про Гитлера и распевал их по камерам. Один из охранников, знавший русский язык, записал их и перевел коменданту, чей отец служил где-то при штабе Гитлера. И Яшке за это всыпали плетей и строгого режима в штрафном блоке. Кроме того, у Яшки два побега, которые ему тоже припомнили на допросе.

— Ребята, не трусь, мертвыми, но в Россию вернемся, — сказал он перед дорогой в штрафной блок. И таких, как Яшка-матрос, здесь много, очень много.

Тысячи километров разделяют нас с Россией. Но расстояние для любящих Родину — не помеха. В сердце нашего солдата, оказавшегося в фашистском плену, всегда умещается с городами и селами, с лесами и морями русская цветущая земля. За нее на фронте погибли сотни тысяч лучших ее сынов. За нее умирают и здесь, на дорогах и в казематах, под плетками и пулями палачей. Того, кто оступится, Родина наказывает и прощает и снова кормит ароматным хлебом и поит чистой, как слеза, родниковой водой. А кто изменит, того она карает самой суровой карой. И над его могилой не прорастает трава.

Придя в штрафной блок, мы разошлись по нарам. Уставшие, со сбитыми до костей ногами. Штрафной режим строг и жесток. Лишний шаг считается преступлением.

Посреди блока стоит длинная деревянная скамья с широким неглубоким желобом, в которой лежат две кожаные плети, набитые песком. Около скамьи дежурят полицейские с красными, как помидор, лицами. За малейшую провинность беглеца кладут вниз лицом на скамью и порют до тех пор, пока он не закричит от боли. Многие погибли под ударами плетей.

Как хочется сейчас поделиться своей горечью с матерью. Услышать от нее ласковые слова. Посидеть рядом. Обросший, с впалыми глазами стоял бы я перед ней, как в детстве, ожидая ласки и тепла. Только она может пожалеть и накормить, и уложить спать на мягкую постель. Да разве на нарах, покрытых рогожей, сразу уснешь? Кости и так ноют, словно перебитые, да еще их положить на доски.

Вдруг я заметил в нарах не забитый до конца гнутый гвоздь. Видно, налетев на сучок, он не захотел лезть дальше и согнулся. Так и я бы хотел поступить, как этот гвоздь.

Согнуться, но чтобы больше ни шагу от России. Ведь и так черт знает куда загнали. Захотелось получше разглядеть гвоздь, который так упрямо выстоял под ударами молотка, не желая уйти в темноту дерева. Стал раскачивать его. Он повернулся несколько раз и вылез из доски. Рябоватая его шляпка была смята тяжелым молотком, но по-прежнему гордо сидела на ножке. Гвоздем я стал выводить буквы на боковой доске нар под храп соседа. Буквы складывались в строки стихотворения.

Постепенно дрема взяла верх и с зажатым в руке гвоздем я заснул. И приснился мне колхозный плотник Гаврила. Будто идет он по деревне и в заборах вынимает гвозди. И стоит ему только отойти от забора, как все доски падают. А на Гаврилу кричат жители: «Черт старый, мы загораживали, а ты ломаешь. Ни дна тебе ни покрышки!»

А Гаврила шел и ломал заборы, чтобы малые ребята могли без труда войти в сад и нарвать яблок. Вот он, довольный своей работой, лег у колодца на травку. И поплыли над ним черные тучи, похожие на драконов. И такая наступила темнота, хоть глаз выколи, — ничего не видно. И раздался тут грозный бас одного из драконов.

— Сколько можно спать?

Я вздрогнул и открыл глаза. Перед моими нарами стояли в строю штрафники и все глядели на меня. Два эсэсовца и полицай показывали мне на скамью. Спросонок я ничего не понимал. А понимать тут было нечего. Всех выстроили на поверку. Одного не оказалось в строю. Поиски.

А я сплю с гвоздем в руке. Штраф. Порка плетьми.

— Где взял гвоздь? — спросил полицай.

— Вон в той дырочке, — ответил я.

— Ломаешь нары, уродуешь их, — закричал полицай, влезая ко мне на нары. — Ну-ка чего ты написал?

Полицай прочитал стихи и перевел коменданту, фельдфебелю СС, мол, зовет всех бежать в Россию. Фельдфебель, вытаращив глаза, заорал:

— Ложись!

Я подошел к скамье, на которой запеклась кровь.

— Снять рубаху, — приказывает полицай.

Снимаю рубаху, ложусь животом вниз. Я могу вскрикнуть после первых ударов, чтоб прекратилось избиение, но я никогда даже в детстве от боли не плакал и не кричал, а тут… Я прикусил губы и сильней прижался к скамье. Удар за ударом с двух сторон сыпались на мою костлявую спину. Я молчал. Вдруг порка прекратилась. На смену уставшим палачам пришли другие. С правой стороны встал полицай Дмитриенко, трусливый высокий и тонкий, как хлыст, парень. Нет, повторного истязания мне не выдержать. Только полицай занес над головой плеть, я повернулся в его сторону и вместе со скамьей упал ему под ноги. Он с перепугу отбежал к порогу. Фельдфебель и офицеры расхохотались, а я тем временем скорей в строй. Полицай было хотел вывести меня из строя, но крепкие руки друзей держали меня.