Строки, написанные кровью
Шрифт:
После, окровавленный, я лежал на нарах и слушал, как матрос Яшка дочитывал стихотворение, написанное гвоздем на боковой доске нар:
О тебе грущу, и грусти Нет конца и края нет. Даже в сваренной капусте Узнаю твой сок и цвет. Я борюсь и я осилю Смерть костлявую в плену. Как же я хочу в Россию, На родную сторону. Не страшит солдата холод, Смерти я не побоюсь. Через пытки и сквозь голод Я на Родину вернусь.На свободе быть хочу
В детстве мой дед Кузьма рассказал мне легенду о человеке, которого схватил черти и посадили в железную избу без окон дверей. Но чтобы он не задохнулся и видел, как они веселятся на воле, сделали небольшое отверстие в стене. Всю жизнь они строили этот дом и всю жизнь охотились за веселым человеком с красивыми крепкими белыми зубами, Черти добились своего, они порой не давали человеку глянуть на солнце — закрывали собой отверстие. Но человек не забывал о свободе. И решил он любыми путями уйти из неволи. Он стал выбирать минуты, когда черти уходили на обед, и грыз железо, не жалея здоровья, сил и зубов. С каждым днем отверстие становилось шире. И вот уже голова могла пролезть.
В начале весны у чертей был какой-то чертовский праздник. Тогда-то человек, расширив зубами отверстие, и вылез на свободу. Но вылез он без единого зуба. Он долго шел навстречу солнцу и улыбался. Солнцу понравился такой упрямый и смелый житель земли, и оно в награду за настойчивость вставило ему новые, золотые зубы, сказав:
— Носи, человек, ты достоин их!
Эту легенду я рассказывал много раз в камере, добавляя иногда свое.
Как-то ко мне подсел худощавый парень по кличке Волчок.
— А мы-то вроде тоже люди, — сказал он, — а не можем на свободу. Деревянные стены не осилим.
Долго Волчок выкладывал свои планы и замыслы.
— А ты кем работал? — спросил я.
— Слесарем.
— Ты же имел дело с металлом, можешь что-нибудь придумать вроде ключей, чтобы гайки отвернуть.
— Какие? Зачем?
Я подвел Волчка к окну. Сквозь решетку светило угасающее солнце, садившееся за выпуклое, перепаханное поле. Издалека шли черные разрозненные тучи.
— Видишь! — показал я Волчку на две палочки, которые лежали на песке около проволочного ограждения на расстоянии полметра друг от друга.
— Вижу.
— Вот при помощи этих палочек приподнимаем проволоку и уходим ночью на волю.
— А как из камеры?
— В том и вопрос, как из камеры. Надо отодвинуть решетку и вылезти в окно. Но она, проклятая, привернута болтами. И болты не повернешь, они врезаны глубоко в доску. А гайки отвернуть ночью нельзя, они с той стороны.
— Все четыре болта снимать? — спросил Волчок и тут же добавил: — А зачем четыре, два нижних достаточно, чтобы вылезти.
Два дня Волчок ходил сам не свой. Он что — то искал во дворе, копался в земле, стараясь, видно, найти нужный инструмент. Наконец, он подошел ко мне и сказал:
— Отвернем гайки и переставим болты наоборот. Шляпки их будут со двора, а гайки в камере. Ночью отвернем гайки, приподнимем решетку, и вылезай в добрый путь на свободу, — Волчок говорил горячо, с уверенностью.
Я с недоумением посмотрел на него.
— Не веришь? — спросил он. — Докажу.
Волчок отошел от меня и скрылся во дворе за углом барака. Через три часа, войдя в камеру, я увидел двоих военнопленных, разглядывавших что-то на решетке окна.
— Что тут?
— Смотри, Волчок придумал, — сказал один из них.
Оказывается, они рассматривали исцарапанную гайку, торчавшую на месте болта.
Теперь я понял, что Волчок — настоящий слесарь. В таких условиях и сделать ключ. Это же чудеса!
— Где он? — спросил я.
— На кухню пошел.
Встретив меня во дворе, Волчок улыбнулся:
— Видел?
— Молодец! Теперь вторую бы отвернуть.
— И вторую отвернем, пошли! — сказал он, вытирая ободранные губы.
— Что случилось?
— Сейчас увидишь. — Волчок, бегая быстрыми серыми глазами, за что его и прозвали Волчком, сощурился. — Отвертывай!
— Чем? — я ждал, что он даст мне ключ, а сам отойдет в сторону наблюдать за охранниками.
— Зубами, пробуй!
Я удивился, но видя, что он говорит серьезно, нагнулся к гайке, сжал ее зубами, повернул. Зубы сорвались, заскрипели.
— Отойди! — отстранил меня Волчок. И у него зубы заскрипели и сошли с резьбы. На губах появилась кровь. — Продолжай!
И гайка, виток за витком стала покидать резьбу болта, купаясь у меня во рту. Когда она плюхнулась у моих ног, я сплюнул ржавчину и облегченно вздохнул.
Бейте, бейте шомполами — Все равно не закричу! На решетке, сжав зубами, Гайку ржавую верчу, На свободе быть хочу! Вот она, друзья, смотрите! До нее подать рукой. И я знаю, как мне выйти В мир из камеры сырой. Хоть и смотрит часовой. Смотрит, грубо окликая, С вышки пули сыплет вниз. Есть ли сила в нем такая — Удержать меня? Не знаю! Я ведь гайку перегрыз.Нет, я богу не молюсь
Рядом со мной на нарах лежал пожилой верующий, военнопленный Ефим. По бороде ему можно дать лет пятьдесят, а на самом деле ему только-только за тридцать. Самым первым в камере просыпался Ефим. Он, открыв глаза, лежа крестился и вслух читал молитву. Моление его продолжалось с полчаса. После этого он обращался ко мне:
— А помолиться бы стоило. Грехов много, небось, накопилось за двадцать лет. В Москве-то, поди, живут одни безбожники. Среди них жить-то верующему и то грех.
— И так руки не поднимаются, а ты, Ефим молишься. Помолишься и тут же концы отдашь, — говорю ему.
Но Ефим не успокаивается:
— У нас в деревне, во Владимирской области, поп и поныне живет и служит верующим и помогает молитвами, обращенными к богу.
— А чего ж так много умирает нашего брата, а?
— Чего ж, попа нет, был бы поп, и дело другое пошло. Тиф бы отступил.
Этот разговор произошел перед самым обедом, когда военнопленные с котелками для тухлой баланды выстроились в ожидании команды полицая. И команда раздалась, но по другому случаю: