Струги на Неве. Город и его великие люди
Шрифт:
На бритого безбородого стольника поначалу косо смотрели. Но сам Змеёв тоже в землянке поселился, со всеми и у огня рядом грелся и водянистую похлёбку хлебал – со снедью было туго. И жалованье стольник выдать велел. Выходец из небогатой помещичьей семьи знал цену каждой деньге!
И ещё. Выказал он мастерам уважение: в феврале собрав на совет, под секретом царёв указ огласил, самых старых корабелов величал по отчеству. Великие умельцы из Москвы и Воронежа, с Дона, из Новгорода по очереди держали речь, спорили друг с дружкой.
В холод, объясняли они, струговы трубы распаривать нельзя, да и сами струги по весне строят, по теплу. Но надо же на шведа идти! И чесали затылки мастера, прикидывали: дескать, погода получшеет, можно начать. Но не ране средины марта! Раз им не приказный дьяк – сам великий государь доверил тако дело, а стольник его с ними на равных держится, – уж мастера расстараются. Придирчиво вызнавали у Змеёва, по каким рекам суда пойдут, большим или малым, сколь войск и грузов царёвы воеводы на них везти мыслят. Допытывались у Семёна Данилыча, как человека, воинскую науку ведающего, сколь нужно стругов, с коих стрельцам сразу на землю сбегать в бой, надо ль на них места для пищалей оставлять, а сколь для пушкарей надобно и их наряда, и ставить ли на таковых навесы, али дранки довольно будет? Спознав всё, начали счёт вести мастера, сколь труб струговых, сколь и каких досок, штевней, райн, нашивин, скоб, гвоздей кованых и всего прочего иметь им должно. На малые струги и те, что поболе, на грузовые струги и дощаники. Не забыли про паруса и стыри [14] . Уговорились: на стругах вёсла распашные иметь нать, поелику на вальковые двух стрельцов грести не посадишь.
14
Кормовые весла.
Седьмого марта начали заготавливать лес. Трудились с великим поспешаньем, а лошадей не хватало. Тогда приказал Змеёв волочить доски к берегу на лямках. И сам впрягался, вместе с новгородским мужиком и окским плотником. Униженья своей дворянской чести в том не видел. В сраженье тож полковник наравне с простым рейтаром в атаку скачет!
В конце апреля Змеёв с гордостью докладывал царю:
«Сделал я 120 судов да 80 судов обложил я по 11, по 10 и по 9 и по 8 сажень; а делал твое, великого государя, дело с большим поспешеньем, и днем, и ночью: днем лес тесали, а ночью тянули на себе по последнему пути грязью, версты за 2 и за 3 и за 5 на пристанище, где делаем тремястами человек, с марта 12 числа апреля по 16 число. Всякой человек в 29 дён вытесал и вытянул на себе и сделал по судну, а которые поплоше и недоросли, те вытесали и вытянули на себе и сделали и обложили 2 человека по судну. Люди голодни, едят мякину. Смолярам, которые было побрели врознь с голоду, давал твоё государево хлебное жалованье по мерке сухарей в день».
Строгим окриком повелел соседним воеводам помочь Змеёву государь, привезли еду на верфь, посытнее стало корабелам, работа заспорилась – и 10 июня стольник сдал посланному великим государем князю Петру Долгорукову триста судов, спущенных на спокойные воды Каспли и двести шестьдесят пять на берегу – не смоленых, ждущих окончательной отделки.
Обрадовал Змеёв и Ивана Нелидова, голову стрелецкого, к войску с артиллерией поспешающего, передал ему двадцать судов под пушки, и столько же – под пушечный запас. Ещё четыреста стругов пошли для перевозки солдат и стрельцов, и каждый вмещал по полсотни воинов.
А Ордин-Нащокин завёл ещё одну верфь – в селе Дединово, на Оке. Афанасия Лаврентьевича привлекло не только удобство места, но и росшие вокруг прекрасные дубовые рощи. К тому ж в самом селе жили искусные плотники и корабелы, которые понимали царёва посланца с полуслова. По всей Оке бегали построенные ими барки да коломенки.
Но на том не успокоился Ордин-Нащокин – недалече от Ладожского озера Лавутскую верфь организовать сумел. Дабы Потёмкину с Пушкиным суда быстро построить. А коли тех не хватит – велел государевым именем брать в аренду у торговых людей. При этом буквально разрывался на части главный корабел державы – от основной, дипломатической работы, его никто не освобождал!
При дворах европейских изумлялись новостям с Востока. Никто того не ждал, а царь Алексей Михайлович явился на войну с большим речным флотом, поспевая с войском водным путём скорее, чем рассчитывал риксмаршал Делагарди. И горькими поражениями обернулось для шведов многолетнее пренебрежительное отношение к государеву войску!
Обед
Подходы к небольшой песчаной косе примерно за версту взяли под охрану стрельцы с Ладоги. Им, сызмальства выросшим в этом краю, удавалось оставаться абсолютно невидимыми для всех, в том числе и для сержанта с его солдатами, расположившимися пикетами ближе к главным действующим лицам, вокруг которых суетились слуги в белых рубахах, перетянутых в талии красивыми поясами.
Ещё недавно успешно бившиеся с поляками царёвы стольники Пётр Иванович Потёмкин и Пётр Михайлович Пушкин, ставшие по государевой воле в этой глухомани воеводами, тайно съехались на берегу Ладожского озера, чтоб наперёд уговориться, как им дальше воевать и как друг дружке помощь подавать, если потребуется: на новгородского воеводу князя Голицына, а уже тем паче на царёва тестя, князя и боярина Илью Даниловича Милославского, в подчинении которого находились полки нового строя, надежда была слабая – тем без того на войне было чем озаботиться, а уж пока до царя весть о бедах небольших северных отрядов дойдёт… Так что воеводам оставалось одно: держать связь друг с дружкой и помогать по возможности. К тому же Пушкина назначили и Олонецким воеводой, так что он имел какие-никакие административные возможности. Опытные вояки понимали: главные и лучшие царские силы, понятно, пойдут на Дерпт, Нарву, Ригу. А им же предстояло всячески тревожить шведа, побуждать местных крестьян к исходу на Русь, ну, и не уклоняться от боя, считаясь, однако с тем, что имеют дело с лучшей в мире армией. Оба – не первой молодости, серебро в бородах проблескивает, у обоих макушки поредели – всякого в жизни повидать довелось. А теперь – на тебе: шведа побить велено.
День стоял тёплый. Видимая часть зеркала великого озера блестела в солнечных лучах, делая почти невидимыми у грани горизонта два струга – словно две огромные птицы стерегли покой пирующих с воды. Свежий ветерок отгонял комаров. Не сговариваясь, стольники решили пировать без церемоний, запросто.
Отдав слугам бархатные мурмолки [15] , скинув налатники, кирасы, (наручи и бутурлыки пока не носили – чай не в бой идти) [16] , прочую одёжу, остались в нательных льняных рубахах. Крикнули слуг – и те споро стянули с их ног яловые сапоги. Приятно защекотал голые ступни мелкий и тёплый прибрежный песок. Воеводы омыли руки в услужливо поднесённых тазиках, вытерли словно по волшебству появившимися домоткаными полотенцами. Перед наскоро сколоченным деревянным столом уже стояли раскладные кресла. Разговор за обедом должен был вестись без лишних ушей.
15
Разновидность шапки.
16
Короткий плащ с несшитыми в боках полами и широкими короткими рукавами, имел спереди разрез и застёгивался на пуговицы. Наручи – металлические выгнутые пластины, закрывавшие руку от кисти до локтя. Бутурлыки – сапоги, покрытые металлическими пластинами наподобие чешуи, закрывали ногу всадника от колена до подъёма.
Слуги быстро устелили столешницу белыми скатёрками, расставили судки – сначала солонку, вслед за ней – перечницу, потом уксусницу, горчичник, хреноватик. Перед пирующими торжественно водрузили большие – серебряные с позолотой – кубки. За неимением места рядом поместили и питейный поставец. Стольники торжественно, словно в царской палате, поднялись. Потёмкин, как хозяин, с чувством прочёл молитву. Окружающие молча внимали и совершали в положенные моменты крёстные знамения.
Выждав по завершении молитвы некоторое время и поклонившись господам, верный потёмкинский Аким махнул рукой – воеводам поднесли на большом подносе и с поклонами показали двух зажаренных лебедей.
– Твой ключник что, решил нам царский пир закатить? – милостиво кивнул в сторону исполненного достоинства от важности момента Акима Пушкин.
– О! Енто ревнитель чести дома своего господина! Таковых уж мало, – серьёзно изрёк Потёмкин и дал знак, что можно уносить и разделывать птиц. – И верный?
– Молочный брат! С полуслова меня понимает.
– Везёт тебе! – Пушкин быстро выбрал с поданного уже на серебряном блюде разделанного слугами лебедя мясистую ножку, жадно впился зубами в белое мясо.
– Только давай не бум пить сегодня «полным горлом» [17] , а то ж дела не справим, – предложил Потёмкин.
– Давай! На войне свои правила! К тому ж хлебное вино беречь нать – с Москвы бочку не пришлют, – согласился Олонецкий воевода.
– И «Домострой» ты, чай, читал, – улыбнулся Пётр Иванович и вспомнил дословно. – «Пей, да не упивайся. Пейте мало вина, веселия ради, а не для пьянства: пьяницы царства Божия не наследуют».
– Истинно! – перешёл от лебедей к гречневой каше Пушкин. Товарищ последовал его примеру.
17
На русских пирах того времени полагалось как можно больше есть и пить – в этом проявлялось уважение к хозяину. Пить полагалось «полным горлом» – отхлебывать вино, пиво, брагу, мед считалось неприличным.