Струги на Неве. Город и его великие люди
Шрифт:
После оба уставились на слуг: чего мол, мешкаете. Приказ был понят – в миг двое отроков водрузили на стол деревянный поднос с кабаньей головой.
– Охо-хо! – вот удружил, Петра Иваныч! – широко заулыбался Пушкин. – Самого Карлу свейского, харю лютераньскую к нам на пир доставить повелел!
– Ошибся, Петра Михалыч! – поддержал игру Потёмкин, – и не диво. Лютеране, еретики поганые, нехристи по Никону, все на одну личину. Это не Карла свейская – его, говорят, литовский гетьман разбил, и король сбежал куды неведомо. Это его генерал Горн, наместник изверг… аланд… ский… ингерман…лядский… Тьфу! Язык не произносит!
– Так уж пусть тогда Карлину харю Литва с ляхами разбирают, а мы пока Извергу Лядскому щёки пообрежем, – достал кинжал Пушкин. – Эк разъел их на русских хлебах!
– Кабы с одной только харей надо было управиться, – посерьёзнел вдруг Потёмкин. – Сколько тыщ таких рыл против нас стоит. Да что обидно – в наших старых крепостях заперлись. Изгоном не возьмёшь! Хорошие крепости построили пращуры!
– А деды потеряли…
И оба невольно посмотрели на берега: ели росли вперемешку с соснами, кое-где проглядывали уже покрытые пушистым цветом ветви рябин, белели стволы берёз. Такие же растут и на попавших к шведам землях. Только, кажется, тянут свои ветки на Восток, зовут: придите к нам, русичи!
– Вернём! Все наши земли вернём! – встрепенулся Потёмкин. – Один Пушкин Корелу от шведов боронил, другой вновь возьмёт!
– Да! Иван Михалыч, царствие ему небесное, – перекрестился Олонецкий воевода. – Пять месяцев в осаде держался вместе с епископом Сильвестром, карелами да русичами [18] . И вылазками шведа тревожил. Кабы не цинга, народ скосившая…
– Да, тады после сдачи Корелы мене ста наших из крепости вышло. Даже шведы к ним уважение проявили.
18
Речь идёт об обороне Корелы от шведов в 1610–1611 годов.
– И ни один! – торжественно поднял вверх указательный палец Пушкин. – Ни один житель не захотел под шведом остаться! Все в пределы царства русского ушли, хотя Смута ишо не кончилась! Бабы заместо скарба на спинах раненых мужиков несли!
– Тебе, Пушкину, знать, на роду написано ноне Корелу отбить!
– Охо-хо! Какой силушкой? – вздохнул Пушкин. – У меня и помимо проныры Челищева бед хватает – нетути начальных людей [19] . Обещали прислать – а не шлют. И ежели до серьёзной сшибки дойдёт, то вся надежда на стрельцов.
19
Так называли офицеров новых полков и стрелецких голов, полуголов, сотников.
– Много их у тя?
– Без тридцати двести новгородских и два с половиной десятка – ладожских. Енти, к слову, сейчас все здесь. Остатняя тыща – ратны люди по названью больше. Пашенные то солдаты, от сохи – у нас по царёву указу все мужики в солдаты записаны. Все, кои своё хозяйство ведут, в поход, на войну итить должны. Иные уж в Польшу воевать ходили, многих там поубивало, а что вернулись – ранены да увечны. А ноне прибранные… Не то что начального состава, урядников [20] , дабы держать их в строгости, нету, деньги не плачены, вота и волнуются, а многие – тикают, да ещё казённы мушкеты с собой уносят.
20
К урядникам относились сержанты, капралы и ефрейторы новых полков, стрелецкие пятидесятники и десятники.
– У меня тоже – с тысячу людей да чуть больше четырёх сотен казаков, кои все стоят твоего Челищева, – уплетая за обе щёки успокоил приятеля Потёмкин. – Главно, что народец на Русь потянулся – не токмо православные, но и карелы, прочая чухна. Ко мне бегут погостами [21] , семьями, просятся куда угодно – лишь бы подальше от шведских фогтов, лансменов и рейтар. Совсем, говорят, их налогами обирают, да ещё заставляют крепости поправлять и в армии свейской служить!
21
На севере погостом называли село с церковью и кладбищем при ней. Погост, как административная единица, состоял из села с церковью (центра), окруженного мелкими селами и деревнями.
– Да, ко мне тож немало латышей [22] перебежало – так все сразу креститься попросились, значит, в русское подданство отдались, усмехнулся Пушкин. – Вот и работа нашим попам появилась – некогда стало о реформах святейшего Никона рассуждать! Мне, кстати, предписано, как и тебе, чаю, карелян наших склонять в драгуны да в солдаты вступать.
– А толк с них каков? С таких воев? – пожал плечами Потёмкин, запустив ложку в поданную чашу чёрной икры. – Вообще мыслю: в войско токмо годных для баталий мужей брать стоит, кои устав блюдут.
22
Крестьяне – католики и лютеране.
– А какой? Полвека назад дьяком Михайловым составленный – или новый – «Учение и хитрость ратного строя пехотных людей»? [23] – хитро прищурился Олонецкий воевода.
– Да любой. Кстати, твой новый уже устарел. Боевые построения, изложенные в нем, в Смуту были новы, а ныне в Европе их боле не узришь на марсовых полях, – Потёмкин чуть задумался. – Ты помнишь Семёна Змеёва?
– Стольника-то? Ясно дело! Знатный наездник!
– Так уж шестое лето пошло, как бил он челом государю. В рейтары просился. Как простого солдата его сперва офицеры иноземные гоняли. Потому кавалеристы муштровали. Сам коня чистил, на доспех блеск наводил, в караулах стоял. За годы те повоевал, в офицеры поднялся, вознёсся до рейтарского командира. А ежели б воинску науку не познал, а сразу в полковники? Не-а, и крестьянин должон воинску науку спознать. Уж потом его в бой пускать мочно. Вот многих беглецов в войско взял?
23
В 1647 году в России был выпущен первый печатный Устав «Учение и хитрость ратного строя пехотных людей», служивший руководством для обучения строевой службе. Представлял собой в основном перевод военных законов Священной Римской империи, составленных в 1615 году. Военных дел касались главы VII, VIII, XXIII и XXIV Соборного Уложения 1649 года.
– Да ни одного. И не токмо в науке дело. Драгун с солдатом какой-никакой двор иметь должны, хозяйство. А эти почти без пожиток бежали. Деньги же как служилым платят, сам знашь.
– Знаю, беда в том наша, – мрачно кивнул головой Потёмкин, вновь пристраиваясь к кабаньей голове. – Потому очень рад был, когда своим по рублю выдать смог. Теперь, чаю, будут хорошо службу править и драться.
– Помоги Господь! Помоги Господь! – размашисто перекрестился Пушкин. – А я лишь по полтине выдал. У меня, хоть по титлу и целого Олонецкого воеводы, от нехватки денег вся беда и Челищева замятия. Стал мне в помощь посланный должность Олонецкого полкового воеводы править, гадить! Моих же солдат учинил сманивать, обещая вместо рубля по два в месяц платить! Что удумал: дескать, сам шведов он побьёт, и хабар будет великий, на всех хватит. Народ и зашатался. Он бы ещё спор о месте затеял! У, пёс!
– О каком месте? Куды Челищевым супротив Пушкиных! – насупился Потёмкин.
– А его б мне тады выдали головою, как положено. И не мешался бы нынче. Что творит! Главно, нарушив запрет мой, помчал он со своими людишками на свеев, начал войну раньше времени. Ведаешь, чем кончилось всё?
Потёмкин кивнул, медленно работая челюстями. Ему ведомо было, что воевода Енаклыч Челищев прибыл на судах к Ладожскому берегу недавно и с первого же дня стал предерзко себя вести. Не слушая Пушкина совершил налёт на свейские острожки, раньше времени растревожив осиный улей, и теперь собрался брать Корелу. Кабы не стрельцы новгородские да олончане, бывшие гребцами на судах, – беззаконно, по принуждению, кстати, Челищева, – плюнул бы на него воевода: пусть себе башку о крепостные камни разнесёт али свейской картечью подавится. А так приходилось военные планы перекраивать и без того малые свои силы по-новому распределять.
К разговору вернулись только справившись с кабаньей головой. Прихлёбывая из кубков вино, любуясь водной гладью, дружно взялись воеводы за серебряные ложки, дабы воздать должное ухе, а за ней – и рыбным пирогам.
– Ого, и тут, что ли, огурцы зреют? – вдруг потянул носом Пушкин.
– Зреют. И сами плавают да икру мечут, – захохотал Потёмкин.
– Енто как? Не шуткуй. Я чую огурец. Его ж свежий запах ни с каким другим не попутаешь.
– А, не… то не огурец… – засмеялся Пушкин. – Вон та рыбка так пахнет, – кивнул он на трепещащую груду вываленной прямо на землю неподалёку от костра, сверкающей мокрой чешуёй небольшого размера рыбы.