СУДЬБА БАРАБАНЩИКА. ХАРДРОКОВАЯ ПОВЕСТЬ
Шрифт:
Дядя упал на кровать и расхохотался:
– Ха-ха! Хо-хо! Старика Якова запереть в инвалидный дом! Юморист! Гоголь! Смирнов-Сокольский! Шендерович! В цирк его, в борцы! Гладиатором на арену! Музыка, туш! Рычат львы! Быки воют! А ты его в инвалидный!
Тут дядя перестал смеяться. Он подошёл к окну, сломал веточку черёмухи и, постукивая ею по своим коротким ногам, начал мне что-то объяснять.
Он объяснил мне, что мои представления об идеальном саунде неверны, что я ещё молод, многого в жизни не понимаю и судить старших не должен. Он спрашивал меня, знаком ли я с творчеством Жако Пасториуса, Джона Патитуччи, Терри Боззио и Диаманты Галлас. И когда у меня от всех его вопросов голова пошла кругом, то он оборвал разговор и спустился в сад.
Я же, хотя толком ничего и не понял, остался при том убеждении, что если даже дядя мой и не разбирается в музыкальном маркетинге, то неразборчивость эта у него совершенно необыкновенная. Обыкновенные музыканты лабают в ресторанах «Владимирский централ» и «Красная армия всех сильней», и о Пасториусе с Галлас не рассуждают. Они тянут всё, что попадёт под руку, делают ремиксы на песни царских времён и даже на белогвардейские гимны – и чем больше, тем лучше. Потом, как я видел в кино, они делят деньги, устраивают пирушку, пьют водку и танцуют с девчонками танец «Ёлки-палки, лес густой», как в «Путёвке в жизнь», или «You Never Can Tell», как в картине «Криминальное чтиво».
Дядя же мой не пьянствовал, не танцевал. Пил молоко и любил простоквашу. Дядя ушёл в город. В раздумье бродил я по комнатам. На стене в коридоре висели рога экзотического животного. Словно сам чёрт, слуга Вельзевула, оставил их здесь в подарок. Заглянул я в чулан – там стояло изъеденное молью, облезлое чучело несуразного рыжего существа, напоминавшего медвежонка. Слазил по крутой лесенке на чердак, но там была такая духота и пылища, что я поспешно спустился вниз. Вечерело. Я вышел в сад. В глухом уголку, за развалинами беседки, лежал в крапиве мраморный столб. Я разглядел на его мутной поверхности такую надпись: ЗДЕСЬ ПОГРЕБЁН КАВАЛЕР СЕДЬМОГО НАСЛЕДИЯ ОДИН ИЗ ПОСВЯЩЁННЫХ ИОГАНН ГЕНРИХОВИЧ ШТОКК. Тут же в крапиве валялся разбитый ящик и рассохшаяся бочка. Было тепло, тихо, крепко пахло резедой и настурциями. Где-то далеко на Днепре загудел пароход. Когда гудит пароход, я теряюсь. Словно тревожный отзвук труб Иерихона доносится до моих ушей. Как за поручни, хочется схватиться мне за что попало: за ствол дерева, за спинку скамейки, за подоконник. Гулкое, многоголосое эхо его всегда торжественно и печально. И где бы, в каком бы далёком и прекрасном краю человек ни был, всегда ему хочется плыть куда-то ещё дальше, встречать новые берега, города и людей. Конечно, если только человек этот не такой тип, как злобный Яков, вся жизнь которого, вероятно, только в том и заключается, чтобы охать, ахать, представляться больным и проситься из жёсткого купе в мягкое. Но вот я насторожился. В саду, за вишнями, кто-то пел. Да и не один, а двое. Мужской голос – ровный, приглушённый и женский – резковатый, как бы надтреснутый, но очень приятный. Тихонько продвинулся я вдоль аллеи. Это были старуха и её бородатый сын-карлик. Они сидели на скамейке рядом, прямые, неподвижные, и, глядя на закат, тихо пели: «The phantom of the opera is there, inside my mind…» Я был удивлён. Я ещё никогда не слыхал, чтобы такие древние старухи пели. Правда, жила у нас во дворе дворникова бабка, так и она, когда качала их горластого Гошку, тоже пела: «Ай, люли, ай, люли! Волки тёлку увели», – но разве же это песня?– Дитя! – позвала вдруг кого-то старуха.
Я обернулся, но никого не увидел.
– Дитя, подойди сюда! – опять позвала старуха.
Я снова оглянулся – нет никого.
– Тут никого нет, – смущённо сказал я, высовываясь из-за куста. – Оно, должно быть, куда-нибудь убежало.
– Кто оно? Глупый мальчик! Это я тебя зову.
Я подошёл.
– Что ты знаешь о силах Истины и Сомнения и об их вечном противостоянии? – задала она вопрос, пристально заглядывая мне в очи.
– Ничего, – ответил я, – я атеист и не верю во все эти поповские сказки.
– Так ты ничего не знаешь об Истине? – строго спросила старуха. – И о непреложной силе Ритма ты тоже не знаешь?.. Смотри у меня! – вдруг сделала она строгое движение ладонью с оттопыренным указательным пальцем. – Если ты не произведёшь Ритм, я тебя в порошок сотру… в пыль… и по ветру развею!
Я ахнул и в страхе попятился, потому что старуха уже потянулась к своей лакированной трости, по-видимому, собираясь меня ударить.
– Госпожа, успокойтесь, – сдерживая раздражение, сказал ей карлик. – Это же не Иэн, не Кози. Это всего лишь несмышлёный мальчик, непосвящённый, да к тому отпрыск той самой, неблагодарной линии четвёртого колена Адама. Мы должны быть готовы ко всему.
Трудно сказать, когда я больше испугался: тогда ли, когда меня хотели ударить, или когда я вдруг оказался отпрыском колена Адама, да ещё и неблагодарным.
Вскрикнув, шарахнулся я прочь и помчался к дому. Взбежав по шаткой лесенке, я захлопнул на крючок дверь и дрожащими руками надавил на выключатель.
И только комната осветилась, как я услышал шаги. По лестнице за мной кто-то шёл…
Крючок был изогнутый, слабенький, и его легко можно было открыть снаружи, просунув карандаш или даже палец. Я метнулся на терраску и перекинул ногу через перила.
В дверь постучались.
– Эй, там, Сергей! – услышал я знакомый голос. – Ты спишь, что ли?
Это был дядя. Торопливо рассказал я дяде про свои страхи. Дядя удивился.– Кроткая старуха, – сказал он, – осенняя астра! Цветок бездумный. Она, конечно, немного не в себе. Преклонные годы, тяжелая биография… Но ты её испугался напрасно.
– Да, дядя, но она хотела меня треснуть палкой.
– Фантазия! – усмехнулся дядя. – Игра молодого воображения. Впрочем… всё потёмки! Возможно, что и треснула бы. Вот колбаса, сыр, булки. Ты есть хочешь?
Есть я не хотел. Меня другое волновало.
– Дядя, – спросил я, – отчего мы приехали именно сюда, к этой странной старухе? Вы знали её раньше? Она была так нам рада…
Дядя помедлил с ответом.
– Когда-то давно буйные… солдаты, назовём их так,.. хотели разрубить её на куски, а потом сжечь и развеять прах, – ответил дядя. – А я был молод, великодушен, я был за правое дело и вступился.
– Да, дядя. Но если она была кроткая или, как вы говорите, цветок бездумный, то за что же?
– На войне не разбирают. Кроме того, она тогда была не кроткая и не бездумная. Спи, друг мой.
– Дядя, – задумчиво спросил я, – а отчего же, когда вы вступились, то солдаты послушались, а не разрубили и вас на куски?
– Я бы им, подлецам, разрубил! – засмеялся дядя. – За мной был отряд всадников апокалипсиса, да в руках у меня меч-кладенец! Ложись спать, ты мне уже надоел.
Странно, я воспринимал его слова уже не вполне как шутку.
– Дядя, – помолчав немного, не вытерпел я, – а какие это были солдаты? Белые?
– Ложись, болтун! – оборвал меня дядя. – Обыкновенные были солдаты: две руки, две ноги, одна голова с рогами и секира. А если ты ещё будешь ко мне приставать, то я тебя выставлю на улицу.
…Мои пытливые расспросы, очевидно, встревожили дядю. Через день, когда мы гуляли над Днепром, он спросил меня, хочу ли я вообще возвращаться домой. Поздним вечером предыдущего дня мы сделали первую запись в студии, расположенной в подвале мрачного дома, во время которой старуха-хозяйка, стоя за спиной звукорежиссёра-карлика, воздевала руки к небу и истошно выкрикивала причудливые фразы на неизвестном мне языке. Моей барабанной партией все остались недовольны.
Я задумался. Нет, этого я не хотел. После всего, что случилось, Валентинин муж, вероятно, уговорит её, чтобы меня отдали в какую-нибудь исправительную колонию. Но и оставаться с дядей, который всё время от меня что-то скрывал и прятал, мне было не по себе.
И дядя, очевидно, меня понял. Он сказал мне, что, так как я ему с первого же раза понравился, то, если я не хочу возвращаться домой, он после записи нашего альбома отвезёт меня в Одессу и отдаст в хардроковую школу.
Я никогда не слыхал о такой школе. Тогда он объяснил мне, что есть такая школа, куда принимают талантливых мальчиков лет четырнадцати-пятнадцати. Там же, при школе, они живут, учатся, потом распределяются по известным рок-группам, а те, кто умён, создают и свою собственную. В люди выходят все.