Чтение онлайн

–  Почему же вы никому об этом не рассказали, Евдокия Сергеевна?

Она вздохнула, покачала седой головой:

–  Кто бы поверил мне? Сказали бы - дезертир твой Иван. Поди докажи!

–  Все равно людям надо было рассказать: одни поверили бы, а другие, может, и сомневались бы… Но правду знали бы!

–  Похоронки не было… А вот на Феногена была похоронка. Неужели без похоронки Иван не имеет права на память?

–  Имеет!
– Оленич подумал, что надо бы разыскать командиров Ивана. Может быть, что осталось от Пронова у его жены?

–  Карточка есть. А еще он записку оставил…

–  Где она?

–  В патроне. Он так сказал: заложи в патрон и спрячь. Ты не успеешь передать, кто-то найдет, передаст…

–  Вы покажете мне?

–  Заходи, солдат. Тебе, конечно, дам почитать.

Она поднялась, отряхнулась, как старая взлохмаченная птица, хотела было идти, да вдруг наклонилась и шепотом сказала:

–  Говорят, что Феноген живой. А? Григорий Корпушный в порту видел совсем недавно…

И она быстро пошла узенькой тропинкой через луг в направлении села. А Оленич с Романом сидели и смотрели ей вслед. Парень был просто ошеломлен услышанным: сколько живут в одном селе, а не знают, что произошло однажды осенью во время войны в их селе.

20

Наконец- то Оленичу удалось поговорить с Григорием Корпушным, мужем Варвары. Встретил на улице трезвого, попросил зайти. Григорий явился немного смущенный и даже вроде оробевший. Но он просто растерялся, когда капитан заговорил об Иване Пронове.

–  Видишь ли, Григорий, какое тут деликатное дело… Можно сказать, ответственное. Ты был в дружбе с Иваном Проновым?

–  Да, он был для меня учителем. Жизни учил.

–  А знаешь его судьбу?

–  Нет, мне ничего о нем неизвестно. Погиб и все.

–  А как? Где? Почему?

–  Ходили слухи, будто бы видели его здесь при немцах…

–  Верно. Тяжело ранили его недалеко отсюда, в песках. А похоронен здесь.

–  Как? Почему же никому об этом неизвестно?

–  Откуда мне знать? Да ты ведь забыл того человека. И Петра Негороднего забыл. Каким же ты был солдатом, что забыл свой долг перед погибшими на фронте?

–  Виноват я. Виноват по всем швам, капитан. Подскажи, что я должен сделать для памяти Ивана?

–  Это стоящие слова. Давай найдем машину и поедем в соседний район, разузнаем кое-что о гибели партизанского отряда и парашютистов-разведчиков. Слыхал о них?

–  Да так… Кое-что рассказывали.

–  Где бы нам взять машину? Поедешь со мной за шофера? Ты ведь, говорят, первоклассным водителем был.

–  Было дело… У нашего механика есть машина. Я поговорю с ним, мы же кумовья. Думаю, не откажет.

–  Хорошо было бы завтра и выехать. За день управились бы.

Григорий сдержал слово, выпросил машину, и они поехали. До соседнего райцентра - шестьдесят километров, и через полтора часа уже были в районном архиве и городском музее, но документов о парашютистах не оказалось. Даже о партизанском отряде имени Фрунзе достоверных сведений было слишком мало. Но заведующий музеем подсказал Оленичу, что парашютистов убили возле села Пустошь.

Пустошь - степное село, расположено на равнинной полупустынной местности. В селе работала бригада чайковского колхоза. Бригадира Артема Загладного они нашли на бригадном дворе, в маленькой конторке, где сидели учетчик да агроном. Бригадир - фронтовик, и поэтому, узнав, кто такой Оленич и зачем приехал, охотно взялся помочь.

–  О парашютистах люди знают, но рассказывают по-разному. Дети позаписывали много рассказов о партизанском отряде и о парашютистах, но фамилию Пронова я не помню.

–  Никого из очевидцев не осталось?

–  Да есть одна старуха, - проговорил нерешительно Артем, но потом поднялся и решительно сказал: - Пойдемте к ней. Я хоть и не доверяю памяти престарелых людей, но послушать ее не грех.

Старая женщина подслеповато смотрела на гостей, стоя на пороге хаты, потом узнала бригадира:

–  Может, постояльцев привел?

–  Да нет, Лукьяновна: в гости к вам зашли. Примете?

–  В гости? Ну, ты же знаешь, что самогона не гоню. Или вы с казенкой пришли? Садитесь к столу: я пирожков с горохом напекла. И квас еще есть.

Но Артем спешил: у бригадира всегда дел по завязку, и ему некогда было рассиживаться за столом. Но все же пирожок взял.

–  Люди интересуются, как погибли парашютисты. Вы помните то утро, когда тут стрельба стояла?

–  А как же, видела все, пока туман не подступил. Да лучше бы и не видели мои глаза!… Вот здесь, у окна, я сидела. Уже рассвело, был виден весь выгон до самого леса…

Оленич подошел к окну, потом к другому. Рядом, метрах в пятидесяти, громоздилась куча мусора, виднелись какие-то руины, поросшие мощной лебедой да крапивой, дальше тянулся луг, или, как назвала старуха, выгон, а вдали виднелась низкая редкая лесополоса.

–  А это что за развалины?
– спросил он хозяйку.

–  Да ведь это сгорело гадючье гнездо, - сказала она равнодушно.

Артем разъяснил:

–  Стоял на том месте дом немецкого холуя Перечмыха. Во время оккупации лютовали его сыновья, помогали карателю Хензелю. Старый Перечмых держал в страхе село, старуха ненавидела всех в округе, два сына служили полицаями. Один убежал с немцами, другого убили здесь.

–  Не ко мне постучали парашютисты в окно, а к кулаку, - проговорила старуха.
– Деваться-то им некуда было, сбросили их на рассвете, когда начал подниматься туман. Метнулись они туда-сюда - пусто, ни куста и ни ямки. Пришлось к селу идти. И я видела, как они направились к кулацкой хате, как старик вышел и повел их в дом, как через минуту старуха побежала к сыновьям, которые дежурили в полиции. Вскорости примчались на машинах и мотоциклах каратели…

Задумалась-запечалилась старая женщина, опустила глаза. Память возвращала ее к тем ребятам, которые так неосторожно попали в ловушку. И, наверное, до сей поры у нее осталась боль за погибших ребят.

–  Наверное, наши поняли, что их предали. Старого Перечмыха они прикончили и стали отступать. Я видела, как они побежали по выгону - двое вперед пошли, а третий отставал от них, вроде как бы охранял их. Но очень скоро его подбили, он упал и пополз в сторону, а за теми двумя погнались на конях и на машине… Их побили, они не успели добежать до леса… И как-то сразу поднялся густой туман, и я уже ничего не видела. Слышала только, как лютовал сын Перечмыха, как голосила старая змея. Ее-то, видно, пожалели наши ребята…

–  А про партизан вы что-нибудь слышали?

–  Про партизан? Как же, как же! За два дня… Да, за два дня до того, как сбросили тут парашютистов, партизан побили.

–  Точно вы помните, что до парашютистов?

–  Перед этим кулачиха бегала по селу и всем рассказывала, что теперь конец проклятым хрунзовцам, что пришел на них суд господний, что выловили их и на виселицу поцепляли. Был у них, у Перечмыхов, один, что выдал партизан. Видела я его - пьянствовал с сыновьями да и со старым кулаком.