Чтение онлайн

–  Богдан и вам знаком, капитан: помните, как он избивал меня в парке за то, что я не хотел пристать к его воровской шайке? Вы так прикрикнули на них, что они разбежались.

–  Так это был он? Ну, я думаю, теперь тебе его бояться нечего: ты вон какой крепкий и сильный!
– Оленич на мгновение умолк, потом задумчиво проговорил: - Да, тот день я помню…

…Восемь лет назад Андрей возвращался из Кремлевской больницы в госпиталь. Уже на станции он вспомнил, что не дал телеграмму о своем приезде и его никто не будет встречать. Вещей у него было немного - неполный вещевой мешок. Поэтому он решил, что дойдет пешком: от вокзала до госпиталя не более километра. Он выбрал дорогу через старый парк - хотел посидеть в тени деревьев, по которым соскучился за время пребывания в Москве. Старые осокори, уже тронутые первой осенней позолотой, могуче раскинув ветви, встретили его прохладой и шепотом, такими знакомыми и волнующими. Хорошо вновь очутиться в месте, где тебе радостно, где дышится легко, где чувствуешь себя точно дома, где все зовет к жизни - и мечты, и желания, и ожидания. Никогда и нигде он не ощущал такой душевной полноты. Медленно переставляя костыли, шел он по дорожке, полнясь приподнятым предчувствием встречи с милыми Криницкими, с товарищами по госпитальной койке, которые тоже живут мечтами, желаниями и надеждами, И почти никто не думает о том, что все их самые скромные желания и надежды - неисполнимы. Об этом нельзя думать, иначе можно разувериться в жизни и обязательно придешь к заключению, что даром прожил свое время.

Изредка срывались пожелтевшие листья и медленно падали на зеленую траву, искрящуюся бисером дождевых капель. Дождь, видно, прошел недавно, каменные плиты на дорожке еще темнели мокрыми пятнами, а там, где на них падал луч солнца, поднимался легкой дымкой пар. Поскрипывали костыли, изредка долетал шум проходящих по мосту автомашин, а со станции доносились гудки паровозов. И вдруг Андрей услышал детские голоса, выкрики, даже вроде послышались ругательства. Он свернул на узкую гравийную дорожку и пошел по направлению к узенькой, мелкой речушке, проходившей по границе между старым парком и молодым, посаженным комсомольцами в День Победы.

На той стороне, на самом берегу под кустом орешника, крутилась кучка малышни лет по восемь-десять. Но вот они окружили одного худенького, нестриженого мальчугана лет десяти. Высокий, плечистый паренек лет двенадцати, с длинными патлами, был, наверное, вожаком - худощавое лицо хмурое, глаза обозленные. Он размахнулся и ударил мальчика по лицу.

–  Получай, гнида!
– взвизгнул подросток.

Но мальчуган не заплакал, а лишь пошатнулся.

–  Все равно не буду красть, - упрямо проговорил он.

–  Сейчас я тебе дам еще прикурить, - процедил сквозь зубы длинный и уже размахнулся, но капитан властно крикнул:

–  Отставить!

И шагнул костылями в речку. Речка мелкая, дно песчаное, но все же костыли за что-то зацепились. Оленич пошатнулся и выпустил из рук свои «ноги», еле удержался на одной ноге, взмахивал руками, ловя точку равновесия. Ребята кинулись врассыпную, и остался только тот, которого били. Он стоял и смотрел широко раскрытыми глазами на человека с одной ногой, кинувшегося на выручку и попавшего в беду. Но в какой-то миг мальчик сообразил, что надо ловить костыли, и кинулся за ними. Поймал и принес инвалиду. Оленич выбрался на берег:

–  Ну, спасибо тебе, парень!
– сказал Оленич.
– Как звать?

–  Витя. Виктор Калинка.

–  Местный?

–  Нет, с поезда я.

–  Ясно. И откуда же ты едешь и куда путь держишь?

–  Туда, где лучше.

–  Убежал из детского дома?

–  Да.

–  Возвращаться не думаешь?

–  Никогда!

–  Обижают там? Здесь вот не лучше. Видишь, каждый норовит унизить тебя, заставляют заниматься плохими делами… Как же быть?

–  Хочу жить сам по себе.

–  Но так в жизни не бывает. Человек не может жить в одиночестве. Жизнь станет бесполезной. Ты уже достаточно вырос, чтобы понять: жить только тогда интересно, когда другие видят твое существование и замечают, какой ты человек.

–  Хочу найти дом. Свой дом.

–  Но ты же - сирота! У сироты дом там, где его приветят добрые люди. Тебе учиться надо, парень, вот что я тебе скажу. В детдоме учили?

–  Учили.

–  Читать-писать-считать умеешь?

–  Да.

–  Может, в ремесленное? Как ты смотришь?

–  Не знаю. Может, убегу и оттуда.

–  Давай так решим с тобой: завтра попробуем пробиться в ремесленное. Тут есть хорошее училище при заводе. И общежитие прекрасное. Договорились? Мне ведь тоже надо еще устраиваться. У меня тоже, брат, нет дома. Я все время живу в госпитале для инвалидов. Вот устроюсь, и займемся твоим делом. Согласен?

–  Ну, раз вы тоже вроде меня, бездомного, тогда согласен. Уж вы-то знаете, что почем… Может, я вам помогу сумку дотащить до госпиталя?

–  Давай, Витек, тащи. Мне и вправду тяжеловато. Я после больницы, еще не набрался сил, чтобы таскать на себе тяжести. Смотри же, завтра подходи к госпиталю. Буду тебя ждать. Не подведешь?

–  Приду.

Возле госпиталя они расстались. Оленич долго смотрел мальчишке вслед и вдруг ощутил в себе потребность в этом маленьком человеке, в этой смятенной душе…

…Галя начала прощаться:

–  Уже поздно, у нас еще самодеятельность. Я и так…

Вдруг дверь отворилась, и в палату вошла запыхавшаяся Мирослава:

–  Галя, все тебя ждут. Меня послали… - И осеклась, увидев паренька, стоявшего между дверью и кроватью Андрея Петровича.

Галя хохотнула, заметив смущенный взгляд Мирославы, и тут же представила их друг другу:

–  Славуня, познакомься: это Витя, сын Андрея Петровича.

Оленич заметил, как парень посмотрел на Мирославу заговорщицки-весело, потом приблизился к ней и, улыбаясь, протянул руку:

–  Виктор.

Девушка подняла на него чуть-чуть удивленные глаза и подала свою руку, тихо прошептав:

–  Чего ты? Мы ведь виделись на танцах… В парке. Два раза…

Вдруг лицо ее вспыхнуло, и она выбежала из палаты.

Галя озорно подмигнула Виктору, вышла следом за подругой.

Парень тоже стоял в полной растерянности, боясь посмотреть на Андрея Петровича.

–  Витя, догони девочку. Что же ты?
– спокойно произнес Оленич, словно не замечая его состояния.
– Людмила Михайловна осмотрит меня.

Когда парень выбежал, Люда молча присела на стул возле кровати и привычным движением взяла руку Оленича за запястье.

–  Сейчас начнет учащаться пульс, - с иронией произнес Андрей.

10

Внизу, в вестибюле, дежурила женщина лет пятидесяти, с проседью в темных волосах и с сострадательным взглядом небольших глаз. Она сидела в самодельном деревянном кресле и вышивала красным и черным манишку мужской сорочки. Когда вошел с улицы в вестибюль молодой, но большой и грузный человек, она внимательно посмотрела на него, словно хотела догадаться, кто он и что ему нужно. Вошедший держался свободно, будто в знакомой гостинице. В руках он держал довольно объемистый баул.

–  Это здесь находятся инвалиды войны?
– небрежным тоном спросил он.

Дежурная отложила вышивание и поднялась ему навстречу:

–  Вам кто нужен? Начальника госпиталя сейчас нет.

–  Я должен сфотографировать какого-то Оленича Андрея Петровича.

–  Входить сюда без пропуска не разрешается.

–  А где взять пропуск?

–  Вот позвоните старшей медсестре.
– Дежурная поставила на перила загородки телефонный аппарат.

–  Как звонить?

–  Поднимите трубку и попросите старшую медсестру. Только вряд ли вас пустят к капитану: он пока еще в плохом состоянии. У него недавно был сильнейший приступ. А все через того дезертира, который до этих дней сидел в яме под печкой.
– И дежурная принялась рассказывать историю с письмом, из-за которого случился припадок.
– Прилетал профессор из Ленинграда - еле-еле привели его в себя. И всякие встречи, волнения ему противопоказаны…