Чтение онлайн

В моем норвежском «десятилетии» в июне 1966 года случился приятный перерыв. Я вернулся в Советский Союз и после отпуска, проведенного в Одессе и Таганроге, вновь сел за парту. На этот раз меня направили на курсы усовершенствования и подготовки руководящего состава Первого главка. По форме занятия напоминали программу «школы № 101», но проводились на более высоком уровне, для профессионалов. Офицеры с практическим опытом чувствовали себя более раскованно и материально были обеспечены лучше. Откровенно говоря, это было не только учебой, но и возможностью перевести дух.

Преподавателями были опытные разведчики, в том числе и те, которые помогали добывать для Советского Союза американские ядерные секреты после войны. Одним из них был Владимир Барковский, работавший в свое время в Англии и имевший непосредственное отношение к Киму Филби и другим участникам «великолепной пятерки». Нам было известно, что Барковский имеет большие заслуги в получении информации по атомному проекту «Манхэттен», но он никогда не хвастал этим. Такие скромно вершившие большие дела люди приходились по душе моему поколению. [2]

Наиболее интересным в учебе на курсах УСО было общение примерно с 20 коллегами, за плечами которых, несмотря на относительную молодость, уже был солидный опыт практической работы в самых различных уголках земного шара. Большинство из них стали моими друзьями на всю оставшуюся жизнь.

Окончив курсы и проведя остаток года на работе в Третьем отделе ПГУ, в январе 1968 года я вновь — теперь в последний раз — отправился в Норвегию. Выезжал я в звании капитана, но по линии прикрытия занимал должность первого секретаря посольства, что было не совсем обычным. Как правило, на такие дипломатические должности назначались подполковники и полковники. Мне было поручено стать заместителем резидента по линии политической разведки.

Бочка меда редко бывает без ложки дегтя. После полуторагодичного безоблачного пребывания в Советском Союзе я вернулся в Норвегию в то время, когда в другой части Европы — Чехословакии уже зрели события, ставшие для всей социалистической системы серьезным испытанием. Весной 1968 года отношения между руководством Советского Союза и Чехословакии заметно осложнились. В то время как Брежнев и его окружение повернулись спиной к предлагавшимся Косыгиным реформам и все больше внимания уделяли сохранению своих кресел, правительство А. Дубчека в Чехословакии взяло курс на либерализацию экономики, расширение свобод, допущение плюрализма мнений и большей политической терпимости к оппонентам. Советское руководство опасалось, что такое развитие событий может привести к выходу Чехословакии из Варшавского договора. Через разведывательные каналы мы знали, что Запад предпринимал все возможное, чтобы повлиять на направленность реформ в Праге. Речь шла не о прямом вмешательстве, а о политической поддержке и материальной подпитке некоторых групп. Чехословакия не выходила у нас из головы. Трагическая развязка наступила 21 августа 1968 г., когда войска Советского Союза и других союзников по Варшавскому договору вошли в Чехословакию.

Как и во время венгерских событий 1956 года, я воспринял происшедшее с горечью. Участие ГДР в акции было встречено в Чехословакии особенно тяжело, поскольку психологически ассоциировалось с вторжением немецких войск в 1938 году. И все это было сделано, чтобы остановить реформы, целесообразность которых незадолго до этого рассматривалась в Советском Союзе.

Ввод советских войск произошел неожиданно. Сообщение о нем я получил лишь за несколько часов до начала операции и немедленно проинформировал посла. Независимо от чувств, которые нас переполняли, мы обязаны были отстаивать официальную точку зрения. Это было крайне трудно.

Вокруг посольства в Осло собирались огромные толпы норвежцев, протестовавших против ввода войск. Они пытались уничтожить или заблокировать служебные автомашины, размахивали плакатами, выкрикивали в адрес СССР и посольства угрозы и ругательства.

Оглядываясь назад, понимаешь, что ситуация в Чехословакии могла быть разрешена путем политических переговоров. Принимая во внимание интересы различных сторон, можно было преодолеть кризис в социалистической системе. Возможно, это привело бы к либерализации политической жизни не только в Чехословакии, но и в других восточноевропейских странах. Каждая из стран, отнесясь к партнеру с доверием, могла бы решать конкретные проблемы с учетом собственных национальных и социальных предпосылок и особенностей. Если бы это произошло, Восточная Европа сегодня была бы иной.

В действительности случилось прямо противоположное. В соцстранах сразу возросло негативное отношение к Советскому Союзу. Социалистическая система подверглась широкому осуждению в мире. Отношения Восток—Запад обострились. Даже Компартия Норвегии расценила ввод войск как преступление Советского Союза против Чехословакии. Быть советским дипломатом в это время, прямо скажу, было нелегким делом.

Я опасался, что антисоветская кампания, развернувшаяся в Норвегии после этих событий, отрицательно скажется на моих личных отношениях с норвежцами. К счастью, этого не случилось. В норвежских средствах массовой информации после 1991 года обо мне пишется довольно много. Отмечается, что я «поддерживал обширные контакты». Это соответствует действительности. Я на самом деле старался не терять старых друзей и заводил новые знакомства как в политических и дипломатических кругах, так и за их пределами. Не будет преувеличением сказать, что именно связи были моей сильной стороной и в дипломатии, и в разведке. Особенно в последней: чем больше у разведчика связей, тем сложнее контрразведке уследить за ним, выявить подлинных партнеров по сотрудничеству.

Но главное состоит в том, что личные контакты просто незаменимы для понимания внутренней жизни в чужой стране. Документы, будь они секретные или нет, такого целостного знания не дают. Когда я общался с импульсивным председателем Социалистической народной партии Финном Густавсеном или более глубоким и рассудительным социалистом Кнутом Лефснесом, я был далек от идеи их вербовки или получения деликатной информации. А из бесед с хорошо информированными журналистами Херманом Педерсеном и Яном Отто Юхансеном больше всего пользы я вынес во время жарких споров. Надеюсь, что и они стали лучше понимать нашу страну.

Легче всего было находить точки соприкосновения и взаимопонимание с социал-демократами. Буржуазные политики контактов с советскими людьми откровенно побаивались. Исключение составлял министр иностранных дел Йон Люнг, представлявший консервативную партию «Хейре». С ним было разговаривать проще, чем с его предшественником на посту министра социал-демократом Халвардом Ланге.

И все же, если рассматривать всю норвежскую политическую палитру 60-70-х годов, наиболее интересны в ней социал-демократия и ее лидеры, о чем будет рассказано в последующих главах. Символично, что последняя моя поездка с норвежской делегацией в Советский Союз накануне окончательного возвращения на Родину была связана с визитом министра транспорта Норвегии Рейульфа Стеена Я знал его раньше как одного из лидеров Норвежской рабочей партии, как депутата парламента, а теперь смог лишний раз убедиться в искренности его взглядов, остроте аналитического ума и желании самому разобраться в непростых вопросах.

Именно во время пребывания в Москве этой норвежской делегации меня вызвали в ПГУ и предложили занять должность заместителя начальника Третьего, англо-скандинавского отдела.

Позади были три длительные загранкомандировки в Норвегию, две из которых — по линии разведки. Местной контрразведке, в том числе ее шефу Асбьерну Брюну, я, думаю, изрядно надоел.

Еще в 1964 году в связи с визитом в Норвегию Хрущева я неоднократно виделся с ним. В целом он производил неплохое впечатление, казался корректным и сдержанным. Политические темы в моем присутствии никогда не затрагивал.

Одна из таких встреч представляла для меня определенную опасность Во время проведения первой беседы Хрущева с Герхардсеном в правительственной гостевой резиденции на полуострове Бюгдеи супруга премьера Верна, моя жена, Брюн и я сидели на свежем воздухе, ожидая завершения переговоров. Женщины разговаривали о своем а я вынужден был поддерживать разговор с Брюном.

Неожиданно он произнес: «Господин Грушко, мы хорошо осведомлены о вашей деятельности». Я не понял, к чему он клонит, и попросил пояснить. «Вы занимаетесь политическим ориентированием» — шеф контрразведки употребил необычное выражение. Ориентирование, а не разведка. Спасибо и на том. Я подтвердил, что действительно занимаюсь в посольстве политическими проблемами, и поспешил сменить тему. Если бы он прямо сказал, что я осуществляю политическую разведку, мне пришлось бы поставить об этом в известность Центр. А его реакция на сообщение о расшифровке могла быть какой угодно, в зависимости от обстоятельств.