Чтение онлайн

К тому же Тристан едва слышно недовольно запыхтел. Отлично! Значит, тема ему неинтересна и он не станет встревать.

И чай принесли как раз вовремя. С печеньем и пирожными — крошечными, золотистыми, с ягодной начинкой. Я тут же взяла одно и откусила, чтобы занять рот чем-то кроме нервной болтовни.

— Я единственный сын у матери. А отца у меня нет, — сказал Леон, немного смущаясь. Он взял чашку обеими руками и уставился в чай, словно там плавали ответы на все вопросы. — Наше поместье совсем небольшое. Оно расположено на границе между Смрадными болотами и Плешивыми холмами.

Названия говорили сами за себя. Я представила крошечный дом посреди тумана и кочек и внутренне поёжилась.

— Матушка — поставщик лекарственных ингредиентов. Сейчас самый сезон, поэтому я не отвлекаю её пустыми посланиями.

У меня сердце кровью облилось. Леон произнёс это так буднично, так спокойно, будто нет ничего особенного в том, что единственный сын не пишет единственной матери, потому что не хочет её тревожить. Он показался мне таким одиноким в эту секунду, что я невольно потянулась и погладила его по руке.

— А у меня вообще родителей нет, — сказала я, чтобы его поддержать.

Сказала — и сама удивилась. Не потому что это тайна, а потому что обычно я об этом не упоминала. Не то чтобы сильно переживала. В детстве — да, а сейчас у меня есть Алтея и Карсиан, целая императорская семья, считавшая меня своей частью. Одинокой я себя давно не чувствовала.

— Нет, ты не подумай! — Леон округлил на меня глаза и поспешно одёрнул руку, будто моё прикосновение его обожгло. — Матушка у меня — настоящее золото! — Он выпрямился и вдруг заговорил с таким жаром, что я невольно откинулась в кресле. — Она старается только для меня. Я когда дома жил, матушка мне лучших учителей выписывала из столицы. Любые книги покупала, любые артефакты. Она мне лабораторию построила — настоящую, с вытяжкой и тремя верстаками! Мы очень друг друга любим. Просто матушка меня хорошо знает, — Леон чуть понизил голос, и на его лице появилась мягкая, совершенно не типичная для черт Тристана улыбка. — Если вдруг я начну ей письма строчить, то она решит, что что-то случилось и надо срочно бросать дела, мчаться в столицу и спасать меня. А если не пишу — значит, всё в порядке: я занят наукой и мне некогда болтать.

Это так трогательно. И немного грустно. Целая система коммуникации, построенная на молчании.

— Да уж, дружище, непросто тебе придётся с поисками жены, — ехидно протянул Тристан.

И прожёг меня взглядом. Я его остро почувствовала где-то в районе виска, будто кто-то направил туда тонкий горячий луч. Целительское воздействие? Или просто Тристан умел смотреть так, что кожа горит?

— Почему это? — не понял Леон.

— Да потому что таких всё понимающих женщин — единицы. Пойди найди такую, чтобы она тебе и внешне нравилась, и на глаза появлялась только в случае надобности.

Леон озадаченно моргнул — явно не видел в этом проблемы.

— Ты вообще в женщинах, оказывается, не разбираешься, — фыркнула я и посмотрела на Тристана снисходительно. — Любящая жена будет Леона чувствовать, и ей не составит труда под него подстроиться. А он будет подстраиваться под неё и перестанет просиживать дни напролёт над книгами. Вот увидишь.

Тристан закатил глаза, покачал головой и пробурчал что-то вроде «что с вас взять, малолетки». Я же с достоинством откусила ещё один кусочек от печенья и отвернулась к морю.

Примерно так проходило наше плаванье до Палюса. Чай на палубе, перепалки с Тристаном, неловкие разговоры с Леоном, закаты над водой и долгие вечера в каюте наедине с собственными мыслями.

Кто-то бы, наверное, счёл это провалом. Ни один из двоих не упал к моим ногам. Ни с одним не случилось ни романтической прогулки под луной, ни даже многозначительного молчания, от которого у книжных героинь замирает сердце. Тристан дразнил, Леон рассуждал о науке, я огрызалась и краснела. Ничего нового. Но для меня это вообще не было провалом.

Размышляя вечерами в каюте, закутавшись в одеяло и слушая плеск волн за бортом, я медленно, день за днём, раскладывала свои чувства по полочкам. Леон — не мужчина моей мечты, в каком бы теле он ни находился. Он друг. Надёжный, умный, тёплый друг. Моё сердце рядом с ним бьется ровно. Никаких бабочек, никакого жара, никакого безумия. Даже прикосновения к его нынешнему роскошному телу вызывали не больше, чем эстетическое удовольствие — как от красивой статуи в музее.

А Тристан… С Тристаном сложнее. Я долго, честно, безжалостно в себе копалась и пришла к выводу, который оказался одновременно облегчением и разочарованием. Я просто придумала себе любовь к легендарному герою повстанческой армии, которого на самом деле не знала. Тот Тристан — с плакатов технарей — в сияющих доспехах и с целительской молнией наперевес существовал только в моём воображении. А настоящий сидел напротив меня каждый день, дразнил, пыхтел и закатывал глаза. И он совсем не тот, кто мне нужен.

Правда, поняла я это пока только головой. Сердце упрямо отказывалось соглашаться и продолжало колотиться каждый раз, когда Тристан смотрел на меня чуть дольше обычного. Оставалось донести до него простую мысль: ты ошибаешься, глупое, отпусти. И на берег Палюса я спускалась с твёрдым намерением сделать это в самые короткие сроки. Хотела вернуться в империю совершенно свободной от иллюзий, от тоски, от ночных томных снов и с удовольствием погрузиться в дворцовую и студенческую жизнь.

План был прекрасен! Но, как и большинство моих планов, он не пережил столкновения с реальностью.

Всё началось с того, что нам с Тристаном пришлось ехать к реактору на одной лошади.

Порт Палюса встретил нас непривычной суетой. В прошлый раз мы высаживались на пляже и порт не видели, но весь придавленный магофагом континент был тихим и мрачным, как кладбище. А теперь, освободившись от колониального ига, Палюс ожил: скрипели телеги, раздавались голоса — кто-то торговался, кто-то ругался, — а группа детей носилась между штабелями ящиков, визжа от восторга. Мне даже показалось, что вечные сумерки немного развеялись — небо было не свинцовым, а скорее жемчужным, и сквозь облака то и дело проглядывало бледное, но вполне настоящее солнце.

Однако с транспортом всё обстояло скверно.

— Арки сломали, всех коней разобрали местные, чтобы развозить по континенту имущество и пахать землю. Остались только две чахлые старые лошадки, которые никому не сдались, — сообщил нам радостный абориген в порту.

Радостный — скорее всего потому, что все не местные ему не нравились, а сообщать им плохие новости ему нравилось даже очень.

Мне так показалось.

— Веди, — велел ему Тристан своим повелительным тоном.

Абориген привёл нас на задворки портовой конюшни к покосившемуся сараю, от которого пахло прелым сеном. Когда он вывел двух лошадей, я едва сдержала вздох. «Чахлые старушки» — это было ещё мягко сказано. Рёбра у лошадей торчали, как прутья забора, глаза были мутными, а одна из кобыл стояла, понуро свесив голову, и, кажется, всерьёз раздумывала, стоит ли вообще продолжать жить.

Тристан долго и витиевато ругался. Я узнала пару выражений, которые не слышала даже у матросов «Парящего». Но потом герцог засучил рукава, положил ладони на бока ближайшей лошади и принялся работать.

Целый час он колдовал над обеими, напитывая их целительской энергией. Даже в теле Леона и с ослабленным даром он был хорош. Я наблюдала, как под его руками разглаживалась тусклая шерсть, как наливались силой дрожащие ноги, как прояснялись глаза, и это вызывало неподдельное восхищение. Лошади не стали скакунами, но хотя бы перестали выглядеть кандидатами на скорое погребение. Тристан отступил, вытер пот со лба и внимательно оглядел животных.