Чтение онлайн

После обеда (который, читатель, стоил всего пятнадцать фунтов, учитывая тот давний год и обстоятельство, что Клиффорд никогда не тратился слишком широко) они поехали к Клиффорду на Орм-сквер и провели ночь вместе. Стоимость обедов-завтраков всех трех пар, если сюда включить стоимость новых с позолотой туфель Энджи, превышала цифру семьсот пятьдесят, деньги, которые миссис Блоттон пожертвовала на детский приют. Не стоит и сравнивать по стоимости с ужином Нелл, состоявшим из рыбных палочек с бобами да плюс пирожок с джемом. Если есть в мире такая вещь, как активная безнравственность, то я полагаю, что она лежит именно здесь: имущие в этом мире имеют слишком много, а неимущие — слишком мало.

Артур Хокни, оставленный сидеть с ребенком, причем всю ночь напролет, даже без извинительного звонка по телефону, не получил за свои страдания ничегошеньки. Бедный Артур! Он не нуждался даже в своей интуиции, чтобы отчетливо понимать, где сейчас Хелен и что происходит. А если принять в расчет тягостные мысли об умерших родителях, о том, как он предал своих менторов по общине, как он не присоединился к движению по защите социальных прав, как не нашел достойного применения своим силам — то это были самые несчастливые часы в его жизни.

Читатель! Если вы женаты, то и оставайтесь женатыми.

Если вы не женаты, то постарайтесь влюбиться только в того, кто вам неприятен, хотя это может звучать несколько цинично; потому что любой брак может кончиться разводом, а неприятность развода состоит в том, что вам приходится учиться ненавидеть того, кого вы лишь недавно любили и обожали. Учиться ненавидеть вам понадобится для того, чтобы уговорить себя, что ничего страшного не произошло — и ничего особенного вы не потеряли; «Больше кислорода! Избавился от мусора!» — хорошенькая школа ненависти для детишек! Практика ненависти вообще очень пагубно сказывается на характере, а уж для детей она вовсе губительна.

Но если вы начинаете ненавидеть с другой исходной позиции, если вам этот человек и без того был неприятен, то шок и напряжение могут быть минимальными. По крайней мере, вам не придется разочаровываться в целом мире, во всех людях — или во всех женщинах и мужчинах. Черное останется черным, а белое — белым.

Клиффорд и Хелен, объединенные вторично в ту ночь в прелестном грегорианском доме на Орм-сквер, смеялись, целовались и были счастливы — и с трудом могли вспомнить, отчего они так ненавидели когда-то друг друга.

Теперь для Хелен его неверность представлялась просто признаком мужественности и страстности, его былая низость — осмотрительностью, его поглощенность собственной работой — вполне резонной чертой делового человека; а про себя она полагала, что просто слишком рано вышла замуж — и не смогла дать Клиффорду то, в чем он нуждался.

— Я просто пыталась пробудить в тебе ревность! — сказала ему Хелен, стоя, восхитительная и обнаженная, в мраморной ванной под душем, в тумане брызг и пара, который, как газовое облако, делал ее только чудеснее и таинственнее; еще романтичнее, чем она являлась ему в прекрасных снах. А, если уж говорить честно, то Клиффорд мечтал о Хелен в своих снах весьма часто: и даже в компании Элиз, Серены, Сони, Герти, Бенти Кэндейс и прочих.

А Клиффорд, в свою очередь, только теперь увидел, что спонтанная неверность Хелен вовсе не причина, а скорее симптом неблагополучия их брака. Это его пренебрежение ею, его эгоизм были причиной.

— Прости меня, — сказала она, — я так виновата! Я пожалела об этом сразу же, я горько пожалела.

— Ты не сделала ничего более преступного, чем сделал я, — отвечал Клиффорд, и увидел в тот же момент, как ее глаза стали холодны от ревности; но это только на мгновение.

— Я не желаю ничего слышать, — проговорила она. — Я желаю все забыть.

— Я поступил подло в отношении Нелл, — сказал он. — Бедняжка.

— Милая Нелл, — проговорила Хелен. И после этого они заговорили о Нелл, и очень легко. Извинения — очень важная вещь. Мировые войны начинаются оттого, что не приносят извинений. Оттого, что никто не готов сказать: вы правы, я ошибался.

Итак, вот к чему они пришли, через шесть лет, рука в руке, а сколько жизни потрачено впустую!

А Саймон Корнбрук, прилетевший держась за сердце, в пять утра из Японии спасать свой брак, нашел Хелен сбежавшей бесследно, супружескую кровать пустой, а Артура, международного детектива, спящим на кушетке внизу, в то время как малыш Эдвард спал один наверху, очень надрывно при этом кашляя — и действительно, комки слизи могли в любую минуту спровоцировать крупп!

А что же малышка Нелл, кого эта безответственная пара бросила на произвол судьбы? Конечно, они были в высшей степени безответственны: если уж они были женаты, то и постарались бы уладить недоразумения между собой во имя ребенка. (То, что вытворяют со своими жизнями женатые люди без детей, вряд ли несет столь печальные последствия: они могут разбежаться, вновь сойтись — или не сойтись, но благополучно излечиться от травм).

Именно в ту ночь, когда ее родители воссоединились, Нелл, или, как ее теперь зовут, Эллен Рут, бежала из «Ист-лэйка», прочь от глупого Хорейса и его выпивохи-жены Аннабель. По крайней мере, такими их видела Нелл; осмелюсь возразить, что это было не вполне правдой.

Нелл за свою короткую жизнь уже много повидала страшных и неожиданных событий. Однако все же, до этого дня, о ней кто-то заботился (я не говорю о том роковом дне с Эриком Блоттоном). Обычно это были люди добрые, если и эксцентричные; и довольно мягкие сердцем, если и простые. А Центр для детей, с его запахом капусты и дезинфекции, с его грубым персоналом, с его атмосферой человеческого отчаяния, скорее изумил ее, чем сломил. Это было страшнее, чем авиакатастрофа, чем пожар, сокрушивший замок, чем страшная картина автокатастрофы — это было тем удивительнее и страшнее, что происходило обыденно. Она содрогалась при воспоминаниях о том, как ее брили наголо в пустой холодной медицинской комнате приюта. Наблюдать, как ее замечательные кудри падают на серый линолеумный пол! И не к кому обратиться за помощью, и некого обнять, и некому рассказать о своих бедах, и некому спеть ей песню на ночь. Ну что ж, до поры до времени она смирилась и с этим. Но быть нелюбимой и никого не любить — это было худшим из несчастий, которые могли упасть на ее младую голову; и Нелл инстинктивно решила, что нужно бежать, и как можно быстрее. Ей казалось, что везде будет лучше, чем здесь! В мире есть добрые люди, она это знала, и ей нужно найти их.

По подсчетам Центра, то был седьмой день рождения Эллен Рут. Мы-то с вами знаем, что на самом деле Нелл было в это время шесть с половиной лет. Но семь лет — это некий магический возраст, когда предполагается, что дети уже могут самостоятельно идти в школу: пересекать опасные дороги, избегать встречи с опасными незнакомцами — и Нелл слушала Аннабель, которая рассказывала детям о подстерегающих их опасностях и думала: если уж я достаточно взрослая, чтобы переходить дорогу, то я достаточно взрослая, чтобы уйти отсюда и никогда, никогда не возвращаться.

В этот день она была впервые самостоятельно отправлена в школу. До тех пор она занималась, или это так называлось, в детских классах приюта: то есть, когда Аннабель Ли снисходила до того, чтобы устроить игру и созвать всех вместе — они играли; когда отыскивались кубики или формочки; они считали.

Те занятия Нелл раздражали; школу же она возненавидела сразу и навсегда. Огромное здание, полное диких криков, где повсюду толчки и оскорбления! И в этой школе была высокая седая женщина, которая взялась учить ее читать, и не поверила ей, когда Нелл сказала, что она уже умеет читать. Она даже не захотела слушать, как Нелл читает, а когда оскорбленная Нелл замолчала, то дала ей пощечину! Нет, конечно, надо бежать!