Чтение онлайн

И поделом ей, сказала бы я.

Клиффорд, Хелен и Эдвард до развода жили вместе, и жили вполне счастливо. К тому времени «жили вместе» было заменено общественным мнением на «жили в грехе», однако лишь некоторые надменно приподнимали брови при упоминании об этом. Когда это мнение дошло до матери Энн, няни Эдварда, то мать вознегодовала и стала жаловаться: она-то полагала, что ее дочь будет няней по большей мере — в королевской семье, по меньшей — в семье банкира, а вот что получилось. Но няня Энн любила Эдварда, а Эдвард любил ее, что было вполне естественно, и в особенности станет вам понятным, если вы вспомните о том, что дети любовников — всегда сироты.

Эдвард, вырастая, становился все более и более похожим на Саймона, о чем Хелен с Клиффордом старались не думать. Няня Энн, впрочем, обещала, что Эдвард вырастет высоким мужчиной, и предпринимала некоторые упражнения, чтобы выполнить свое обещание.

Клиффорд с Хелен обычно ночами лежали на своей добрачной кровати в обнимку, будто страшась, что какой-нибудь демон вновь разлучит их. Однако только ангелы витали над их ложем, рассыпая благословения.

А затем случилось странное событие. Было это так: Клиффорд шел мимо магазинчика, продающего всякое старье, в том числе и предметы искусства, известного как «Роаш», на Камден Пэсседж. В витрине была выставлена картина, зажатая между достаточно красивым кувшином и ничего из себя не представляющим подсвечником (в те дни такие вещи можно было купить за сущие пенсы! С тех пор много воды утекло; шиллинги и пенсы канули в небытие, а вместе с ними и серебряные трехпенсовые монетки — на Рождественский пудинг) — картина была без рамы, размером около 24 см на 18 см, и такая грязная и запыленная, что почти невозможно уже было рассмотреть сам сюжет.

Клиффорд зашел, некоторое время препирался с хозяином относительно цены на подсвечник — и купил его за четыре фунта, вдвое более того, что Билл Роаш, владелец, наркоман и торговец стариной, надеялся выручить за него. Затем он, как бы невзначай, справился о картине. Роаш, знавший все трюки коллекционеров, как представитель династии банкиров, внезапно проявил подозрительность.

— Я не уверен, что стану выставлять ее на продажу, — проговорил он, достаточно грубо и небрежно вытаскивая картину из витрины, и как бы ожидая покупателя с более чем ординарным интересом. Однако такого покупателя не нашлось.

— А я не уверен, что хочу купить ее, — сказал Клиффорд. — И не уверен, что кто-то вообще у вас ее купит. Кто автор? Это — имя — или просто любитель?

Роаш потер правый угол картины: его пальцы были одновременно и ухожены, и грязны. Под слоем грязи и краски проступили буквы: сначала «V», затем «I», а затем «NCE» и «NT».

— Винсент, — прочел Роаш.

— Никогда не слышал о таком художнике, — откликнулся Клиффорд. Клиффорд был незнаком Роашу, и откуда было тому знать, что тон голоса Клиффорда стал от волнения выше, чем обычно? — Какой-то самоучка, полагаю. Что это, цветы? Взгляните на эту линию — это изгиб лепестка — очень груба.

Если вам кто-то уверенно говорит, что линия груба, то вам ничего не остается, кроме как согласиться.

— Сейчас взглянем, — сказал Роаш, доставая свой Бенозет — гид по искусству.

— Это все пустая трата времени. Но если угодно… Винсент. На «V» немного имен. Вряд ли кто-то стоящий, — небрежно проговорил Клиффорд.

Роаш взглянул на «V» — и не нашел имени Винсент.

— Тогда не знаю, — сказал Клиффорд. — На вашем месте я сделал бы рамку. Пожалуй… я дам за нее пару фунтов. (Опасно поднимать цену: Роаш сразу заподозрит неладное).

— Но картина старая, — возразил Роаш, — кроме того, я же сказал, что не собираюсь продавать ее. Мне она нравится.

— Хорошо: даю пятерку, — предложил Клиффорд, — но я, кажется, сошел с ума.

Деньги перешли в руки Роаша.

— Где вы ее откопали? — справился Клиффорд. Картина была его!

— Я разбирал чердак у одной старой леди в Блэкхите, — ответил Роаш.

Сердце Клиффорда так и подпрыгнуло в груди: Винсент Ван Гог ходил пешком из Рамсгэйта в Блэкхит в свои молодые годы в Англии (и ничегошеньки не думал о значении этого факта).

— Может быть, есть еще живопись? — спросил Клиффорд, но эта картина оказалась единственной среди тряпья и деталей медной кровати.

Клиффорд был доволен: он, так сказать, купил билет на аукцион за три пятьдесят, а приобрел тридцать фунтов. Неплохо.

Но Роаш чувствовал тревогу: что-то здесь было не так. Ни один делец в мире не желал бы предстать дураком в своем деле. Потерять лицо — хуже, чем потерять деньги.

— Надеюсь, это не что-то особенное? — нервно спросил Роаш.

— Нет, всего лишь Ван Гог, — проговорил Клиффорд, и Роаш моментально хотел возопить в негодовании, но не стал. Он не только упустил из собственных рук тридцать пять фунтов, он уже ничего не мог сделать. Он извлек колоссальную выгоду из невежества старой леди, а Клиффорд — колоссальную выгоду из его невежества. Он упустил самое ценное из наследства старухи.

Сегодня картина, я предполагаю, стоит около двенадцати миллионов или что-то в этом роде.

Конечно, газеты на следующий же день вышли с заголовками: «Чудесная находка», «Гениальное творение в куче тряпья» и тому подобное. Все нормальные люди знали об этом! И, конечно же, это потрясло рынок древностей. Был очищен от грязи и просмотрен вдоль и поперек каждый кусок старинного запыленного холста (а их в стране в то время были сотни) — но ни один ВИНСЕНТ более не материализовался. Конечно, нет! Ведь то была удача Клиффорда, и только его.

Удача, сопутствующая Клиффорду — вот что восхищало Хелен — и его самого: способность отличить великое от незначительного. Пальцы Клиффорда столь верно и прочно лежали на пульсе Искусства, и в то же время удачливость Клиффорда была так явно связана с силой любви, с богатством сексуальных отношений; так таинственно было уже то, что они вновь нашли друг друга — что конца триумфу не было!

Конечно же, они не стали продавать картину — они повесили ее над камином, и она сияла и сияла — не подсолнухи, нет, но маки.

Джон Лэлли, услышав эту историю, сказал, что Клиффорд состоит в союзе с дьяволом. Но, собственно, ни для кого это не было новостью.

Хелен по секрету сказала матери, что, конечно, дом отца снова для нее под запретом, но, если нужны деньги, то конечно, мама… Эвелин сказала, что не нужны. Эвелин любила маленького Эдварда: ей казалось, что он похож на Джона.

Энджи позвонила из Южной Африки, чтобы поздравить Клиффорда с его находкой. Голос, ее звучал счастливо: она сказала, что счастлива за него. Энджи считает, что ему пора заняться импрессионистами. Она дала ему десять лет на то, чтобы поднять цену «Макам» до миллиона. Меньше было бы бесчестием, добавила она. И еще сказала, что надеется, что «Маки» подходят по цвету к занавескам Хелен.

Синтия сказала Отто:

— Кажется, мы станем видеть сына реже.

— И хорошо, — ответил Отто, и поспешно добавил: — Теперь он снова с Хелен — и счастлив.

Но правда состояла в том, что Отто ценил ненарушенный покой своего дома по выходным, покой, не нарушаемый многословием сына. Отто находил ажиотаж и шум вокруг найденного Ван Гога вульгарным: Ван Гог умер в нищете и безумии; то, что нынешнее сытое поколение находит что-то в его творчестве — это одно дело; а что оно не стесняется извлекать из этого выгоду — другое.