Чтение онлайн

Комиссар заметил, что пора вернуться к Гастману, он интересует его больше.

– Как вам угодно, - сказал писатель, - вернемся к Гастману, комиссар, к этому полюсу зла. У него зло не есть выражение философии или склонности, а выражение его свободы: свободы отрицания.

– За такую свободу я и гроша ломаного не дам, - ответил старик.

– Вы и не должны давать за нее ни гроша, - возразил тот.
– Но можно посвятить всю жизнь изучению этого человека и этой его свободы.

– Всю жизнь, - сказал старик. Писатель молчал. Казалось, он больше не намерен говорить.

– Я имею дело с реальным Гастманом, - произнес, наконец, старик.
– С человеком, который живет под Ламлингеном в долине Тессенберга и устраивает приемы, стоившие жизни лейтенанту полиции. Я должен знать, является ли тот образ, который вы мне нарисовали, образом Гастмана или он порожден вашей фантазией.

– Нашей фантазией, - поправил писатель. Комиссар молчал.

– Не знаю, - заключил писатель и подошел к ним, чтобы попрощаться, но руку протянул только Берлаху, только ему: - Меня никогда не интересовали подобные вещи. В конце концов дело полиции расследовать этот вопрос.

* * * Оба полицейских направились к своей машине, преследуемые белой собачонкой, яростно лаявшей на них; Чанц сел за руль.

Он сказал:

– Этот писатель мне не нравится. Собачонка взобралась на ограду и продолжала лаять.

– А теперь к Гастману, - заявил Чанц и включил мотор.

Старик покачал головой.

– В Берн.

Они стали спускаться к Лигерцу, в глубь местности, лежавшей перед ними, как в бездне. Широко раскинулись камень, земля, вода. Они ехали в тени, но солнце, скрывшееся за Тессенбергом, еще освещало озеро, остров, холмы, предгорья, ледники на горизонте и нагроможденные друг на друга армады туч, плывущие по синим небесным морям. Не отрываясь глядел старик на беспрерывно менявшуюся погоду поздней осени. Всегда одно и то же, что бы ни происходило, думал он, всегда одно и то же. Когда дорога резко повернула и показалось озеро, как выпуклый щит лежавшее отвесно у их ног, Чанц остановил машину.

– Я должен поговорить с вами, комиссар, - сказал он взволнованно.

– Что тебе надо?
– спросил Берлах, глядя вниз на скалы.

– Мы должны побывать у Гастмана, иначе мы не продвинемся ни на шаг, это же логично. Прежде всего нам нужно допросить слуг.

Берлах откинулся на спинку и сидел неподвижно, седой, холеный господин, спокойно разглядывая молодого человека сквозь холодный прищур глаз.

– Бог мой, мы не всегда властны поступать так, как подсказывает логика, Чанц.

Лутц не желает, чтобы мы посетили Гастмана. Это и понятно, ведь он должен передать дело федеральному поверенному. Подождем его распоряжений. К сожалению, мы имеем дело с привередливыми иностранцами.
– Небрежный тон Берлаха вывел Чанца из себя.

– Это же абсурдно, - воскликнул он, - Лутц из своих политических соображений саботирует дело. Фон Швенди его друг и адвокат Гастмана, из этого легко сделать вывод.

Берлах даже не поморщился:

– Хорошо, что мы одни, Чанц. Может быть, Лутц и поступил немного поспешно, но из добрых побуждений. Загадка в Шмиде, а не в Гастмане.

Но Чанца нелегко было сбить с толку.

– Мы обязаны доискаться правды, - воскликнул он с отчаянием в надвигающиеся тучи.
– Нам нужна правда и только правда о том, кто убийца Шмида!

– Ты прав, - повторил Берлах, но бесстрастно и холодно, - правда о том, кто убийца Шмида.

Молодой полицейский положил старику руку на левое плечо и взглянул в его непроницаемое лицо:

– Поэтому нам нужно действовать во что бы то ни стало, и действовать против Гастмана. Следствие должно быть исчерпывающим. Нельзя всегда поступать согласно логике, сказали вы. Но в данном случае мы должны так поступать. Мы не можем перепрыгнуть через Гастмана.

– Убийца не Гастман, - сказал Берлах сухо.

– Может быть, Гастман только приказал убить. Мы должны допросить его слуг!
– воскликнул Чанц.

– Я не вижу ни малейшей причины, по которой Гастман мог бы убить Шмида, - сказал старик.
– Мы должны искать преступника там, где преступление имело бы смысл, а это касается только федерального поверенного, продолжал он.

– Писатель тоже считает Гастмана убийцей, - крикнул Чанц.

– И ты тоже считаешь его убийцей?
– насторожился Берлах.

– И я тоже, комиссар.

– Значит, только ты, - констатировал Берлах.
– Писатель считает его лишь способным на любое преступление, это разница. Писатель не сказал ни слова о преступлениях Гастмана, он говорил только о его потенциях.

Тут Чанц потерял терпение. Он схватил старика за плечи.

– Многие годы я оставался в тени, комиссар, - прохрипел он.
– Меня всегда обходили, презирали, использовали черт знает для чего, в лучшем случае как опытного почтальона.

– С этим я согласен, Чанц, - сказал Берлах, неподвижно уставясь в отчаянное лицо молодого человека, - многие годы ты стоял в тени того, кто теперь убит.

– Только потому, что он был более образованным! Только потому, что он знал латынь!

– Ты несправедлив к нему, - ответил Берлах, - Шмид был лучшим криминалистом, которого я когда-либо знал.

– А теперь, - кричал Чанц, - когда у меня, наконец, есть шанс, все должно пойти насмарку, моя единственная возможность выбиться в люди должна пропасть из-за какой-то идиотской дипломатической игры! Только вы можете еще изменить это, комиссар, поговорите с Лутцем, только вы можете убедить его послать меня к Гастману.

– Нет, Чанц, - сказал Берлах, - я не могу этого сделать.

А тот тряс его, как школьника, сжимал его плечи кулаками, кричал:

– Поговорите с Лутцем, поговорите! Но старик не уступал.

– Нельзя, Чанц, - сказал он, - больше я этим не занимаюсь. Я стар и болен. Мне необходим покой. Ты сам должен себе помочь.

– Хорошо, - сказал Чанц, отпустил Берлаха и взялся за руль, хотя был смертельно бледен и дрожал.
– Не надо. Вы не можете мне помочь.

Они снова поехали вниз в сторону Лигерца.

– Ты, кажется, отдыхал в Гриндельвальде? В пансионате Айгер?
– спросил старик.

– Так точно, комиссар.

– Там тихо и не слишком дорого?

– Совершенно верно.

– Хорошо, Чанц, я завтра поеду туда, чтобы отдохнуть. Мне нужно в горы. Я взял недельный отпуск по болезни.

Чанц ответил не сразу. Лишь когда они свернули на дорогу Биль Нойенбург, он заметил, и голос его прозвучал, как обычно:

– Высота не всегда полезна, комиссар.

* * * В этот же вечер Берлах отправился к своему врачу доктору Самуэлю Хунгертобелю, на площадь Беренплатц. Уже горели огни, с каждой минутой все больше вступала в свои права темная ночь. Из окна Хунгертобеля Берлах смотрел вниз на площадь, кишевшую людьми. Врач убирал свои инструменты. Берлах и Хунгертобель давно знали друг друга, они вместе учились в гимназии.