Чтение онлайн

Один из наиболее ярких и болезненных рассказов о подобного рода молчании касается мужчины, чьи шестидесятипятилетние родители, договорившись, совершили двойное самоубийство. Никто из окружения не хотел говорить с ним о случившемся из-за ошибочного стремления пощадить его чувства, возможно, из страха или стыда — он не знал почему. Вскоре священник, старый друг семьи, посетил их город. С радостью этот мужчина ожидал с ним встречи; наконец, думал он, можно будет облегчить душу, поговорив о происшедшем. Но первое, что он услышал от гостя, было: «Я бы не хотел говорить о смерти твоих родителей». Сын сказал: «Но я очень хочу разобраться в случившемся». Но священник был неумолим: «Я против этого разговора не ради тебя, мой мальчик. Я избегаю его ради себя».

А Барбара молчит, прежде всего, ради себя самой. И давление, оказываемое молчанием, сказывается на ней. Она никогда не обсуждала со своими детьми самоубийство их дедушки.

Барбара:

Я никогда не рассказывала им об этом. Я часто разговариваю с ними о своей матери, но, вероятно, все еще слишком сержусь на отца, так как стараюсь вообще не упоминать о нем. Но я собираюсь когда-нибудь все им рассказать. В этом году у учительницы, с которой хорошо знакомы мои младшие дочери, двадцатилетняя дочь совершила самоубийство. Об этом рассказали по телевизору -они видели эту передачу, и мы говорили о ней позже. И я подумала, что они уже достаточно взрослые для того, чтобы говорить с ними о людях, каковы они на самом деле... Раньше, мне казалось, что просто нет подходящего случая... который помог бы обратиться к этой теме... какого-то факта, примера, с которого можно было бы начать разговор.

Нам было очевидно, что страдания Барбары как телесные, так и психические отчасти были связаны с тем, что она не признавалась в своем горе ни себе, ни своим детям. Она не позволяла себе говорить о суициде и, наконец, во время беседы с нами решилась выразить свои чувства.

Я чувствую грусть, правильнее, сильную печаль. Я только что вспомнила, как он последний раз приезжал в гости. Он гулял с моим сыном, он был у нас, когда дочь выписалась из больницы. Он гостил около месяца, и, что самое печальное, я уверена, именно тогда решил покончить с собой. Помню, в день отъезда он стоял на лестничной площадке и напевал песню, ту, которую пел раньше, когда мать была жива. Он часто пел ей. И в тот раз я услышала что-то популярное из репертуара 20-х годов, где говорилось что-то вроде «Когда ты вспоминаешь меня, думай обо мне молодом и веселом...» Вспоминайте хорошее обо мне, вот что, очевидно, он имел в виду. В то время он уже расстался с жизнью, реальностью, со значимыми взаимоотношениями, с детьми; казалось, его уже ничто не удерживало в этом мире. Он пел так, будто, прощаясь, говорил это моей матери. Когда я думаю о том, каким человеком он был, я чувствую печаль, этот образ вызывает у меня грусть и очень трогает душу, мне действительно очень и очень грустно.

Но тем не менее я продолжаю его осуждать. Я злюсь на жизнь. И, конечно, все это ужасно.

Мы все рано или поздно нуждаемся в открытом обсуждении для того, чтобы проработать свои чувства, связанные с переживанием горя. Ванда, например, говорит о потребности страдать открыто, о том, что семья старалась ее ограничить, и только друзья и сотрудники позволили ей излить свои чувства. Отец Ванды умер, отравившись выхлопными газами, год назад. Ванда в то время была далеко и теперь чувствует вину, что ее не было рядом. Она также очень сердита на него за то, что он ее оставил.

Ванда:

Порой я стыдилась силы своей скорби. Это стало большой проблемой и для моей семьи. Помню, как я навестила ее на Рождество, вскоре после смерти отца. Прошло четыре месяца. Я старалась держаться на ногах, работала, но чувствовала себя прескверно. Помню, как старший брат встретил меня в аэропорту. Он подошел ко мне сзади и хотел в шутку напугать меня: «Б-у-у-у!», а я в ответ расплакалась. Все праздники я не выходила из дома, проводила много времени одна, играя на пианино и читая запоем книги. Я чувствовала себя очень подавленной, и мне не хотелось ни с кем видеться и общаться. Мои близкие потихоньку ворчали, что со мной стало совсем неинтересно. Помню, как невестка сказала на кухне в мамином доме: «Слушай, с тобой всегда было так весело, а сейчас ты совсем другая». В ответ я почувствовала сильнейшую ярость, и мне просто захотелось свернуть ей шею. Может, так и нужно было поступить, следовало стукнуть ее. Но я лишь сказала: «Я тоскую об отце». Я не имела представления, как еще можно было выразить свои чувства, чтобы никого не обидеть. И все время я чувствовала их давление -мне следует вести себя так, как было всегда.

Мама тоже, видимо, хотела прежде времени заставить меня молчать об испытываемом горе. Как-то мы ужасно разругались с ней по телефону, и это оказалось полезным для нас. Я говорила ей: «Я хочу чувствовать то, что чувствую. Мне действительно отчаянно плохо и грустно. Мне не поможет, если ты и дальше будешь закрывать мне рот». И тогда внезапно она стала вспоминать об отношениях со своей матерью, о том, что произошло давно на похоронах ее отца. Тогда она принялась плакать, а мать злобно шикнула на нее. То есть бабушка заставляла ее молчать. Рассказывая об этом, мама безутешно плакала в телефонную трубку. И это было хорошо, очень хорошо. Мой старший брат не мог бы так вести себя, и ему было бы очень трудно справиться со всем этим. По его мнению, все должно выглядеть прилично, быть гладко, тихо и прикрыто. Наедине с ним я чувствовала себя особенно плохой.

Средний брат, когда я говорила ему о своей вине, не вслушиваясь, скороговоркой парировал: «В чем же тебе себя винить?»

Он никогда не упоминал, что тоже ощущает вину, но все его друзья в один голос говорили, что он стал выглядеть усталым, подавленным и отрешенным.

Мне приходилось по-настоящему бороться, чтобы не выглядеть в глазах близких послушной девочкой, мне действительно доводилось сражаться за право не бояться опечалить людей своим горем. И это, очевидно, было труднее всего. И теперь я думаю, что именно потому, что смерть отца была для меня настолько значительным событием, я смогла пересилить ее. Я имею в виду, что, очевидно, существуют такие важные моменты в моей жизни, когда мне явно наплевать, что я могу кого-то расстроить. Мне было бы очень трудно все время твердить: «Знаете, со мной все в порядке». Как-то я беседовала с клиенткой, чувствовавшей вину и гнев по поводу случившегося в ее семье самоубийства. Я сказала ей: «Это, возможно, единственный случай в вашей жизни, когда у вас есть шанс полностью отдаться чувствам, излить их, пожалуйста, не пропустите его». И я представила ей это как уникальную возможность заглянуть поглубже в себя.

Таким образом, сделка о молчании, являясь решением одной проблемы, в то же время создает другие. Ранее мы высказали предположение, что она представляет собой главную сделку, ту, которая покрывает остальные сделки, предоставляя благоприятные условия для их заключения. Мы уже не раз говорили, что многие телесные и психологические проблемы близких самоубийц порождаются именно этим молчанием, что последствия суицида подпитываются и усиливаются или в прямую существуют на средства молчания.

Являемся ли мы ответственными за самоубийство? Действительно ли человек покончил с собой? Как именно он сделал это? Если в результате отсутствия возможности или желания обсудить случившееся мы не можем полностью испытать и проявить чувства, а также сличить фантазии с реальностью, то облегчение в состоянии просто не наступает.

Психоаналитики называют трансформацию переживаний при психотерапии «прорабатыванием», нечто подобное происходит и в повседневной жизни. Каждый раз, когда вы обсуждаете болезненные переживания, происходят едва заметные изменения. Переживания в чем-то напоминают калейдоскоп: каждый поворот позволяет составным элементам поменять позицию. Если этот поворот допускается личностью, то происходит некоторая реорганизация переживаний, определенное движение вперед, в результате которого наступает постепенное облегчение. Обычно в начале происходят крошечные трансформации в испытываемых чувствах. Но постепенно вы получаете благоприятную возможность чувствовать себя все более и более комфортно, несмотря на сохранение все той же реальности, ваше отчаяние значительно уменьшается.

Молчание же замораживает скорбь. Чем дольше мы сопротивляемся разговорам с самыми близкими людьми, тем труднее ее разморозить. Однако независимо от того, как глубоко мы похоронили наши чувства, в конце концов мы страдаем от их последствий.

Могут быть и другие основания, в силу которых люди поддерживают заговор молчания. Случается, что среди них бытует печальная вера, что этим они сохраняют близость к умершему. Молчание превращается в один из иллюзорных способов единения с любимым, который, по понятным причинам, тоже безмолвствует.

Еще одной причиной того, что люди молчат, является осознание невозможности общения с единственным человеком, с которым по-настоящему хотелось бы поговорить — с тем, кто ушел из жизни. Это ощущение прерванного разговора является очень интенсивным после самоубийства. Ведь в этом случае последнее слово остается за умершим, и с этим ничего нельзя поделать. Поэтому и не удивительно, что нам не хочется говорить. Ничего, что будет сказано, не может изменить факта утраты любимого человека, и нет таких волшебных возможностей, которые бы донесли до него невысказанные (или недосказанные) нами слова: «Не уходи, я люблю тебя».