Чтение онлайн

Однако хотя подобная практика и развращала нравы элиты, все же существованию государства она напрямую не угрожала. Хуже было другое – чем дальше раздвигались границы государства, тем слабее становился контроль сената над полководцами и наместниками провинций. Пока они ограничивались лишь тем, что время от времени вели войны с соседями по собственному усмотрению. Но подобная самостоятельность внушала им мысль о том, что они прекрасно обойдутся и без сената – надо только наладить отношения с солдатами и центурионами. Сделать это было тем проще, что солдаты видели в полководце своего патрона – если он, конечно, хоть как-то заботился о них. Центурионы знали, что в силу незнатного происхождения и бедности им не приходится рассчитывать на серьезную карьеру. Полководец же мог обеспечить им хотя бы скромное состояние и безбедную старость. А если повезет – то и богатство, которое при удаче откроет им путь в сословие всадников. И тогда в сенат попадут если не они сами, то хотя бы их сыновья.

Оставлял желать лучшего и качественный уровень римской армии. Особенно ярко это продемонстрировали войны в Испании. [52] Когда Сципион Эмилиан, один из лучших римских полководцев того времени, прибыл под стены Нуманции, он несколько месяцев безжалостно муштровал распустившихся солдат, но так и не решился бросить их в бой с немногочисленным врагом. К тому же сокращались мобилизационные возможности, ибо безземельных крестьян в армию не брали. Римское крестьянство понемногу разорялось – у кого-то хозяйство приходило в упадок во время долгих походов, [53] у кого-то захватывали землю сильные соседи, кому-то просто не везло. Это не только ослабляло армию, но и обостряло социальную напряженность – ведь обладание землей давало не только средства пропитания, но и обеспечивало более высокий социальный статус. И хотя разорившихся крестьян было сравнительно немного, вряд ли больше нескольких десятков тысяч, их вполне хватило бы, чтобы при подходящих обстоятельствах затеять смуту.

Серьезной проблемой стали отношения Рима с италийскими союзниками. Последние составляли от половины до двух третей римской армии, [54] и, в сущности, именно они завоевывали для римлян ойкумену. Однако, несмотря на это, италийцы не обладали равными с квиритами правами. Конечно, некоторые представители италийской верхушки добились римского или латинского гражданства, [55] но таких было немного. А ведь это открывало счастливчикам или хотя бы их детям при благоприятном стечении обстоятельств дорогу в сенат. Однако дело было не только и, видимо, не столько в карьерных перспективах, которые открывались лишь перед единицами. Наибольшее недовольство, по-видимому, вызывало то, что при выводе римлянами колоний в италийские города жители последних лишались значительной (и далеко не худшей) части своих земель, которую отдавали колонистам. Они занимали приниженное положение и на военной службе и вообще больше других страдали от произвола римских властей. [56]

Наконец, недовольны были римские всадники, обладавшие подчас огромными богатствами. Они ссужали сенаторов деньгами, помогали им обойти запреты, мешавшие patres заниматься торговлей и получать от нее немалые барыши. Однако в политике они могли участвовать лишь негласно, как это впоследствии делал друг Цицерона Аттик. В сенат удавалось попасть лишь единицам.

Слишком многое мешало провести масштабные социальные реформы. Прежде всего – консервативное сознание, и не только нобилитета, традиционно отождествлявшегося с государством, [57] но и римлян вообще. Граждане ориентировались прежде всего на обычаи предков, mores maiorum, а те не предусматривали ни равенства в правах квиритов с италийцами, ни активного участия всадников в политической жизни, ни широкой раздачи земли обедневшим простолюдинам. К тому же все это затрагивало вполне конкретные интересы знати и заставило бы ее поделиться благами власти слишком уж со многими.

Отсутствовал и эффективный механизм проведения реформ. Ожидать их от сената, где господствовал нобилитет, не приходилось. Конечно, можно было попробовать обратиться к народному собранию, что и сделали братья Гракхи, а затем Сатурнин, Сульпиций и Цезарь. Однако комиции представляли собой слишком громоздкий механизм для проведения долговременной политики. К тому же они не обеспечивали реформаторам не только длительного пребывания у власти, но даже личной безопасности. Гарантом того и другого могла стать только армия. Но это означало уже не борьбу в рамках закона, а гражданскую войну. Именно ее и начнет герой нашей книги – Луций Корнелий Сулла.

Однако в начале последней трети II века до н. э. такой сценарий развития событий не мог никому представиться даже в кошмарном сне. Казалось, все можно уладить миром; некоторые даже надеялись на то, что трудности разрешатся сами собой. Ходило много разговоров о проектах аграрной реформы – нобили слишком откровенно прибирали к рукам ager publicus, тогда как простые граждане понемногу лишались земли. Один из таких проектов хотел предложить друг Сципиона Эмилиана Гай Лелий. [58] Однако потом он внял уговорам друзей и отказался от своего намерения (Плутарх. Тиберий Гракх. 8.5).

Через несколько лет это сделал плебейский трибун Тиберий Семпроний Гракх – сын и внук двукратных консулов, герой Третьей Пунической войны, первым взошедший на стену Карфагена. Сейчас уже трудно сказать, что толкнуло его на дерзкое выступление; друзья говорили о сочувствии Тиберия плебсу, враги – о низменном честолюбии. [59] Вероятно, он беспокоился не столько о «маленьком человеке», сколько о слабеющей мощи римской державы, ибо воевал в Испании и видел, во что превратилась разложившаяся римская армия, которая не раз отступала перед немногочисленными нумантинцами. [60] Правда, можно было понизить ценз при наборе в армию и тем исправить положение, что впоследствии и сделали. Но именно зажиточные крестьяне по традиции считались лучшими воинами. Любопытный факт: в 232 году до н. э. плебейский трибун Гай Фламиний Непот, преодолев сильнейшее сопротивление верхов, провел закон о разделе между простолюдинами земель сенонов и пиценов на севере и северо-востоке Италии – так называемого ager Gallicus et Picenus. [61] И именно эти края спустя столетие и более продолжали давать Республике тысячи и тысячи воинов, [62] причем далеко не худших.

Кроме того, чрезмерное обогащение одних нобилей за счет ager publicus не означало, что таким же образом наживались другие. В результате увеличивался имущественный разрыв между самими аристократами, расшатывалось относительное политическое равновесие, ибо богатство – это власть. Недаром закон поддержали многие влиятельные лица – принципе сената и тесть Тиберия Аппий Клавдий Пульхр, консул 133 года до н. э. Публий Муций Сцевола, великий понтифик Публий Лициний Красе, а также и менее видные сенаторы – Гай Папирий Карбон, Гай Порций Катон и др. [63]

Так или иначе, Тиберий предложил в комициях законопроект об изъятии излишков общественной земли у тех, кто ее захватил, – позволялось арендовать не более 500 югеров (126 гектаров) [64] плюс еще по 250 югеров на двух взрослых сыновей, итого тысячу югеров общественной земли. Остальное предлагалось раздать нуждающимся – по 30 югеров на семью, что позволяло создать крепкие хозяйства. [65]

В той части предложения Тиберия, где говорилось о земельном максимуме, речь шла о возвращении к закону Лициния – Секстия 367 года до н. э. (Аппиан. Гражданские войны, далее – ГВ. I. 9. 37). Однако этот закон никто не соблюдал, а один из его авторов, Лициний Столон, был в отместку осужден за нарушение собственного закона. [66] Кроме того, впервые был официально поставлен вопрос не о разделе земли, захваченной у врага, [67] а о перераспределении той, что уже имела владельцев. [68] «Аграрный закон и революция означали одно и то же». [69]

Коллега Тиберия по трибунату Марк Октавий наложил вето на этот проект пересмотра итогов «приватизации». Конечно, «трибун имел право наложить вето на что хотел, но не в обычае было, чтобы он налагал его на законопроекты, направленные на защиту интересов плебеев». [70] Последний раз трибунское вето в народном собрании налагалось более 150 лет назад, в 287 году, что делало поведение Октавия еще более нетрадиционным. [71] В ответ Тиберий данной ему законом властью приостановил полномочия всех магистратов, кроме трибунов, и опечатал казну. Октавий остался неумолим. Обсуждение законопроекта в сенате также не принесло Тиберию успеха. Тогда он поставил на голосование вопрос об отстранении Октавия от должности как человека, призванного защищать интересы народа, но на практике действующего во вред им. Это был совершенно беспрецедентный случай, хотя формально он не противоречил закону. [72] Комиции проголосовали за лишение строптивца магистратуры, а затем и за аграрный проект Тиберия.

Вскоре начала работу аграрная комиссия по изъятию излишков и раздаче земли. Гракх предложил передать на нужды тех, кто получил в результате реформы землю, богатства только что присоединенного Пергамского царства. Он также заявил, что городами бывшего царства должен распоряжаться народ. Это было вторжением в прерогативы сената, поскольку финансы и управление провинциями находились в его ведении, [73] и вызвало нападки на трибуна со стороны влиятельных сенаторов.