Чтение онлайн

И еще одно любопытное наблюдение. Плутарх указывает, что от вшей умерли многие знаменитости: аргонавт Акает, поэт Алкман, богослов Ферекид, историк Каллисфен, из римлян – юрист Муций Сцевола, к которым писатель добавляет еще и вождя первого сицилийского восстания рабов Евна (Сулла. 36. 5–6).

Этот перечень весьма интересен. Откуда он взялся? По-видимому, из сочинений Аристотеля, хранившихся после вывоза из Афин в доме Суллы. Великий философ писал, что вши, рождающиеся в теле от избытка влаги, погубили Алкмана и Ферекида (История животных. V. 557а 3). Грамматик Эпикад просто не мог не посмотреть труды Стагирита и потому наверняка знал об этом его замечании. Будучи предан памяти покойного патрона, он решил придать его не слишком героической смерти более достойный характер. Недоброжелатели, естественно, могли сказать, что вши поразили Суллу из-за неумеренного образа жизни, да и вообще это кара богов за совершенные злодеяния. В появившейся примерно в то время Септуагинте говорилось о гибели от вшей нечестивого селевкидского царя Антиоха Эпифана. О Сулле такие разговоры среди греков тоже ходили, и Эпикад, полемизируя с соотечественниками, поставил смерть патрона от столь экзотической болезни в ряд с кончиной других знаменитостей, так что умереть от вшей теперь становилось как бы и не «стыдно». [1437]

Как же все-таки умер Сулла? Плутарх и Валерий Максим рассказывают, что он призвал к себе некоего Грания, одного из магистратов Путеол. Хитрец задерживал взнос от города на восстановление храма Юпитера Капитолийского в Риме, надеясь, возможно, на скорую кончину бывшего диктатора, после чего вопрос вообще отпал бы. Однако разъяренный его увертками Сулла приказал рабам задушить Грания, поднялся крик и шум, у Суллы прорвался гнойник, его вырвало кровью, началась агония, которая после тяжелой ночи свела больного в могилу. Ему было шестьдесят лет (Плутарх. Сулла. 37. 5–6; Валерий Максим. IX. 3. 8). Это случилось, по-видимому, в марте 78 года. [1438]

От чего же умер отставной диктатор? Сейчас, конечно, уже трудно дать точный ответ, а потому приходится ограничиться более или менее достоверными гипотезами. Одни пишут об острой печеночной недостаточности, вызванной пьянством, [1439] другие – о туберкулезном абсцессе. [1440] В любом случае можно полагать, что болезнь зародилась не за две-три недели до кончины Суллы. Очень вероятно, одной из причин сложения им диктаторских полномочий стала нараставшая хворь, стимулируемая ежедневными перегрузками и, в свою очередь, ослаблявшая организм. Так или иначе, человека, еще недавно наводившего ужас на римлян и их подданных, не стало.

Смерть Суллы вызвала различную реакцию. Одни горевали о великом государственном муже, другие радовались смерти безжалостного тирана, третьи со страхом ожидали новой распри. И она не заставила себя ждать.

Первым поводом для выяснения отношений стал вопрос о погребении бывшего диктатора. Его сторонники предложили провезти тело покойного по Италии, выставить в Риме на форуме и похоронить за государственный счет. Тут-то и проявил себя один из консулов 78 года Марк Эмилий Лепид – он выступил против посмертных почестей тирану. Очевидно, он хотел тем самым обрести сторонников среди недругов Суллы. Однако Лепид переоценил свои силы. Его коллега Катул настоял на первоначальном предложении. Поддержку ему оказал и Помпеи, хотя покойный диктатор и не упомянул его в своем завещании в качестве опекуна своих детей Фавста и Фавсты (Плутарх. Сулла. 38.2; Помпеи. 15.3; Лукулл. 4.5; Аппиан. ТВ. I. 105. 493–494). Однако Помпею не приходилось выбирать – все-таки именно благодаря Сулле он так рано начал карьеру в большой политике и добился триумфа в обход всех правил. К тому же вряд ли он забыл, как надругалась римская толпа над телом его отца, которое вытащили из гроба и проволокли по грязи (Беллей Патеркул. П. 21. 4; Транш Лициниан. 22-23F). Теперь были приняты меры, чтобы ничего подобного не повторилось. [1441]

Все произошло так, как на том настаивали сторонники покойного диктатора. Его тело провезли по Италии и затем доставили в Рим для торжественного погребения. На траурную церемонию явилось множество ветеранов Суллы в полном вооружении, которые по прибытии выстраивались в должном порядке. Они, разумеется, не допустили бы безобразий. Сбежалось и множество зевак – тех, кто был свободен от работы, как уточняет Аппиан.

Перед телом несли штандарты и фасции, которыми пользовался диктатор при жизни. Далее следовали две тысячи золотых венков, дары от городов, друзей и ветеранов покойного. Процессию сопровождали жрецы, сенаторы и магистраты со всеми знаками власти – инсигниями. Римские матроны принесли столько благовоний, что они заняли, если верить Плутарху, 210 носилок. Из ладана и кинамона были изготовлены статуя почившего и изображение ликтора. Трубачи играли траурные мелодии, воздух оглашали стенания плакальщиков и тех, кто искренне скорбел о Сулле – вероятно, нашлись и такие. Тело его в царском облачении выставили на рострах, и речь над ним произнес Квинт Гортензий Гортал, пользовавшийся славой лучшего оратора того времени. [1442] (Обычно это делали сыновья умерших, но Фавст Сулла был еще слишком юн.) Затем самые крепкие из сенаторов подняли тело на плечи и понесли его на Марсово поле. До сих пор, как пишет Плиний Старший, никого из Корнелиев не сжигали. Но дальновидный Сулла завещал предать себя после смерти кремации, чтобы его останки не смогли потом выбросить из земли, как поступили по его приказу с останками Мария. [1443] Погребальный огонь окружили всадники и войско. «Сильный ветер раздул костер, вспыхнуло жаркое пламя, которое охватило труп целиком. Когда костер уже угасал и огня почти не осталось, хлынул ливень, не прекращавшийся до самой ночи. Так что счастье, можно сказать, не покинуло Суллу даже на похоронах. Надгробный памятник Сулле стоит на Марсовом поле. Надпись для него, говорят, написана и составлена им самим. Смысл ее тот, что никто не сделал больше добра друзьям и зла врагам, чем Сулла» (Плутарх. Сулла. 38; Аппиан. ГВ. I. 105–106; Плиний Старший. VII. 187).

Так ушел из этого мира любимец богов Луций Корнелий Сулла Феликс. Когда погибли Гракхи, народ посвящал им первины плодов и совершал жертвоприношения там, где их убили. А вот покойный диктатор такой чести не удостоился – хотя он и вернул знати власть, ей было не по себе от его своеволия, а народу и вовсе не за что было его благодарить. Едва ли не сразу после смерти Суллы вспыхнуло восстание против его ветеранов в Фезулах, а посланный усмирить их Лепид сам взбунтовался против сената, обещая вернуть земли тем, у кого их отобрали в ходе недавних конфискаций. Катул и Помпеи подавили движение, а многие из уцелевших инсургентов ушли в Испанию к Серторию. Метелл Пий, несмотря на достигнутые успехи, не мог в одиночку справиться с ним, и на Пиренейский полуостров отбыл Помпеи, которому вручили проконсульские полномочия. Серторианское восстание было подавлено, а его вождь убит собственными приближенными, с которыми вскоре расправились легионы сената.

Несмотря на разгром разного рода мятежников, созданный Суллой порядок просуществовал недолго. Слишком уж откровенно выражал он интересы лишь одного и притом узкого слоя римского общества, утверждая его господство над другими. [1444] Вскоре после смерти диктатора вновь начали вводить хлебные дотации для римского простонародья. Плебейским трибунам опять разрешили занимать другие магистратуры. Получили амнистию уцелевшие участники восстаний Лепида и Сертория. А когда в 70 году консулами стали Помпеи и Красе, оба видные сулланцы, от сулланской «конституции» осталось и вовсе немного: всадникам вновь передали коллегии присяжных, а кроме того, была фактически восстановлена цензура, причем при первом же цензе из сената удалили 64 человека – видимо, низкородных сторонников Суллы. [1445] Правда, меры против проскриптов и их детей остались в силе, и только Цезарь впоследствии вернул им права, но и без этого сулланская система была уже непоправимо подорвана. «Новые люди» вновь получили доступ к консулату, плебейские трибуны все больше напоминали о себе, а удачливые полководцы подумывали о том, как повторить путь Суллы. Как известно, Цезарю это удалось. Он не стал устраивать проскрипции, но и власти не сложил. Однако когда покоритель Галлии пал от рук заговорщиков, его преемники показали, что опыт проскрипций не забыт. Тень Суллы продолжала нависать над Римом. И лишь когда закончились гражданские войны, утихли страсти и ушли из жизни те, кто еще помнил всесильного диктатора, его образ стал своего рода экспонатом в музее римской истории – одним из самых знаменитых.

Перед нами прошла жизнь одного из ярчайших персонажей римской истории – Луция Корнелия Суллы. Он мог быть доволен ею. И дело не только в том, что на его долю выпали два консулата, диктатура, триумф. Этим могли похвастаться многие герои Рима. Главное, что ему, во-первых, удалось вывести свою фамилию из второразрядных в самые знаменитые. Во-вторых, Сулла стал вершителем судеб отечества, о чем не могли мечтать даже самые знатные и удачливые из его сограждан. В-третьих, он жестоко отомстил врагам и наградил друзей. Последнее было начертано на его гробнице на Марсовом поле.

Однако странным образом (а может, отнюдь и не странным) Сулла не упомянул в своей эпитафии о том, что он сделал для блага отечества, для сограждан. В том-то и дело, что их судьба, по-видимому, не очень-то его интересовала. Главным событием, с которым оказалось навсегда связано имя Суллы, стали не победы над Митридатом или административные реформы, а проскрипции. И хотя его современные апологеты утверждают, что неверно рассматривать деятельность Суллы через призму проскрипций, [1446] это справедливо лишь отчасти. Произвол и жестокость сопровождали почти все важнейшие его акции. То же, конечно, можно сказать и о многих других римских (и не только римских) полководцах и политиках, но ни с чьим именем в эпоху Римской республики историческая память не связывает террор столь прочно.

Пожалуй, «жестокость и алчность преступника и цинизм маргинала были, наверное, определяющими чертами диктатора и во многом благодаря им он и смог победить». [1447] Эти качества, заложенные в нем природой, развились под влиянием обстоятельств – не слишком удачная судьба фамилии, бедность (по меркам высшего класса), а также общение с маргинальной публикой, в том числе и криминальной. И эпитафия диктатора – яркий тому пример. В ней ничего не говорится о Республике, о благе народа. Главное – наградить друзей и отомстить врагам. Сулла охотно делал исключения из законов и обычаев для себя и своих приверженцев; укрепляя в теории власть нобилитета, он вводил в сенат своих бывших центурионов; призывая граждан к умеренности, он устроил более пышные, чем позволялось, похороны любимой Метелле и т. д. Во всем этом немало от психологии уголовника, как и в азарте налетчика, вкусе к риску, которыми отмечена карьера Суллы, – чего стоили взятие Рима и откровенный вызов марианцам в 85–84 годах! И еще один момент: истребляя людей тысячами, он вполне мог пощадить тех, кому посчастливилось угодить ему. Так, Сулла лишь попугал рыбаков из Галей, чьих сограждан безжалостно перебил, и готов был даровать жизнь пренестинцу, в доме которого остановился. Подобные случаи объясняются отнюдь не великодушием, как иногда считают3, а тем, что он ценил чужое везение – как и свое. В нем он видел знак богов, в которых верил хотя и по-своему, но глубоко и искренне – как и многие преступники, чья жизнь часто висит на волоске.

Однако Сулла был не только великим авантюристом. Как и основатель принципата Август, он был великим актером. Но если первый император в годы правления старался играть «правильного» республиканца, то диктатор не стеснялся выходить за рамки приличий, охотно эпатировал окружающих – мог не наказать солдат, убивших своего командира, сделать всадником актера, попросить сенаторов не обращать внимания на крики «кучки негодяев», которых «вразумляли» по его приказу. Его главным спектаклем (также эпатирующим) стали проскрипции, когда он благосклонно взирал на приносимые ему головы убитых и холодно отстранялся от несчастных, которые бросались к нему в ноги с мольбами о пощаде.