Чтение онлайн

Так и получилось, что пришлось обратиться к откровениям, разоблачениям и громким открытиям. И здесь американский климат оказался на диву неблагоприятным. Я предложил государственному секретарю историю всей семьи болгарского царя Фердинанда I за пятьдесят долларов, а тот заявил, что она этой суммы не стоит. Я предложил английскому посольству доселе неизвестные подробности отречения греческого короля Константина за пять долларов, но там ответили, что знали все подробности еще до отречения. За символическую плату я предложил изобразить в черном цвете каждого члена кайзерской семьи, а мне сказали, что в этом нет необходимости.

Сейчас, не располагая возможностью вернуться в Европу, я планирую открыть в этом великом городе зеленную лавку или фруктовый ларек. И желательно поскорее, ведь в ближайшее время большинство моих бывших коллег займется тем же самым!

Однажды, если не изменяет память, второго апреля 1917 года, я целый день ехал на поезде из родного захолустья в Нью-Йорк. Поезд подошел к Нью-Йорку, день подошел к концу, а я зачитался бессмертным романом Вашингтона Ирвинга о Папаше Никербокере и городишке, в котором тот некогда жил.

Не помню, откуда у меня эта книга. Изд али ее в Англии и, видимо, давным-давно: к форзацу была приклеена вырезка из какого-то старого журнала с описанием Нью-Йорка того времени.

Вскоре вместо романа — перед мысленным взором по-прежнему стояли Папаша Никербокер, Сонная Лощина и Тэрритаун — я стал читать журнальную статью. Читал я в полудреме: за окном стемнело, да и мерное покачивание вагона навевало мысли о прошлом.

«Невиданное развитие происходит ныне в городе Нью-Йорке, что в южной оконечности острова Манхэттен, — сообщалось в статье. — По нашим сведениям, в нем ныне проживает по меньшей мере двадцать тысяч душ. С моря, даже на расстоянии полутора миль город представляет собой великолепное зрелище благодаря множеству церковных шпилей, которые возвышаются над крышами домов и деревьями, придавая Нью-Йорку особую благообразность. Остров защищен пушками дальнобойностью четверть мили, которые отлично защищают гавань, а сразу за ними простирается прелестный Баттери-парк, где после утренней службы местные жители любят прогуливаться со своими женами».

— Вот бы все это увидеть! — на секунду отложив книгу, пробормотал я. — Баттери-парк, гавань и горожан, после утренней службы прогуливающихся с женами, с собственными женами!

Я стал читать дальше: «Олбани-пост-роуд петляет по полям на север от города. Определенный ее отрезок именуется Бродвеем и имеет такую ширину, что сразу четыре транспортных средства способны двигаться по ней параллельно. Бродвей — любимейшее место променадов горожан и их жен, особенно весной, когда цветут яблони и клевер. После вечерней службы горожане неспешно бредут к берегу Гудзона: в одной руке рука верной супруги, в другой — подзорная труба, чтобы обозревать окрестности. По Бродвею пастухи гонят овец на местные рынки, а вдоль дороги козы лениво щиплют сочную траву и с любопытством разглядывают прохожих».

— Определенно, кое-что с тех пор изменилось, — пробормотал я и вернулся к чтению.

«В городе немало увеселительных заведений. В просторном здании театра каждую субботу можно насладиться шекспировской пьесой или концертом духовной музыки. Жителей Нью-Йорка отличает любовь к развлечениям и поздний отход ко сну. Театры закрываются после девяти, а два превосходных ресторана и после десяти вечера готовы предложить своим завсегдатаям рыбу, макароны, компот из чернослива и прочие гастрономические изыски. Одеваются ньюйоркцы под стать своему веселому нраву. Если в других колониях мужчины носят черные и бурые костюмы, то ньюйоркцы часто щеголяют в коричневых, цвета табака и даже расцветки „перец с солью“. Наряды нью-йоркских дам столь же экстравагантны и разительно отличаются от неброских платьев жительниц Новой Англии. Словом, ньюйоркцы и их жены легко узнаваемы благодаря модной одежде, непринужденности и расточительности — за малейшую услугу они с готовностью раскошеливаются на два, три или даже пять центов».

«Боже милостивый! — подумал я. — Вон когда все началось!»

«Американский писатель, мистер Вашингтон Ирвинг, (не путать с Джорджем Вашингтоном!) великолепно облек дух города в литературную форму. Созданный им образ Папаши Никербокера столь правдоподобен, что не будет преувеличением назвать его воплощением Нью-Йорка. Обаятельного Папашу Никербокера можно лицезреть на прилагающейся к статье ксилографии, созданной специально для нашего журнала. Современные ньюйоркцы посмеиваются над фантазией мистера Ирвинга и называют Никербокера пережитком прошлого. Тем не менее сведущие люди не сомневаются: образ старого джентльмена, доброго, но вспыльчивого, щедрого, но экономного, беззаветно любящего свой город, навеки останется символом Нью-Йорка».

— Папаша Никербокер! — пробормотал я, погружаясь в дрему, убаюканный мерным раскачиванием вагона. — Сейчас бы его сюда, чтобы увидел великий город в его нынешнем обличии! С удовольствием показал бы ему современный Нью-Йорк!

Я дремал и фантазировал до тех пор, пока мерный стук колес не слил обрывочные образы воедино. Перед мысленным взором, как в калейдоскопе, кружились Папаша Никербокер — Папаша Никербокер — Баттери-парк — Баттери-парк — горожане, прогуливающие с женами, но вскоре я уснул и проснулся лишь от гула Грэнд-сентрал: поездка закончилась.

На перроне меня ждал — кто бы вы думали?! — Папаша Никербокер собственной персоной! Не знаю, как это случилось: благодаря моей странной галлюцинации или другому чуду, но прямо передо мной стоял, приветственно протягивал руки и улыбался сам Папаша Никербокер, воплощенный дух Нью-Йорка.

— Невероятно! — выпалил я. — Только что читал о вас в книге, мечтал встретиться с вами и показать Нью-Йорк.

— Показать мне Нью-Йорк? — весело засмеялся старый джентльмен. — Сынок, я же здесь живу!

— Но ведь это было много лет назад, — напомнил я.

— Я и сейчас здесь живу, — заявил Папаша Никербокер. — Давай, лучше я покажу тебе город! Стой, зачем нести чемодан самому? Сейчас разыщу мальчишку, пусть попросит кого-нибудь из слуг прислать носильщика.

— Что вы, я сам! Он же легкий!

— Мой дорогой друг, — начал Папаша Никербокер, с небольшим, как мне показалось, раздражением, — подобно другим жителям Нью-Йорка, я прост, демократически настроен и лишен предрассудков. Но, если речь о том, чтобы нести чемодан перед всем городом, я почти… — стариковские глаза затуманились, — почти двести лет назад сказал Петеру Стьювесанту, что лучше повешусь. Это же моветон! Это несовременно! — Папаша Никербокер жестом подозвал грузчиков. — Ты возьмешь чемодан этого джентльмена, — скомандовал он, — ты — газеты, а ты зонт! Вот вам по четвертаку… Пусть один из вас показывает дорогу к такси!

— Вы не знаете, где стоят такси? — полушепотом спросил я.

— Разумеется, знаю, но предпочитаю, чтобы к такси меня вел слуга. Да и не один я: самостоятельно ориентироваться в людном месте сегодня считается дурным тоном.

Папаша Никербокер схватил меня за руку и зашагал по перрону. И походка, и манеры в целом выглядели престранно: в них одновременно сквозили и энергия молодости и немощь маразматика.

— Садись в то такси, живо! — велел он.

— Может, лучше пешком? — робко предложил я.

— Исключено! — покачал головой старик. — До нужного нам места целых пять кварталов!

Устроившись на заднем сиденье, я еще раз оглядел своего спутника, теперь внимательнее. Передо мной был определенно Папаша Никербокер, но разительно отличающийся от героя моих фантазий о временах Сонной Лощины. Широкополый сюртук преобразилось и кроем скорее напоминал расклешенный плащ, столь популярный среди молодых нью-йоркских щеголей. Треуголку Папаша так лихо заломил на бок, что она выглядела точь-в-точь как касторовая шляпа, а массивная палка, которую он носил в древние времена, переродилась в трость с изогнутой ручкой, как у сегодняшних бродвейских бездельников. Тяжелые башмаки с массивными пряжками тоже исчезли, сменившись остроносыми лаковыми туфлями. Папаша задрал ноги на сиденье напротив — было видно, что туфлями он гордится безмерно. Вот он перехватил мой устремленный на туфли взгляд.