Чтение онлайн

Наскоро одевшись и повязав голову платком, она тихо приоткрыла дверь и спустилась по лестнице в сени. В окно светила луна, бросая на стену решетчатую тень.

Мицка открыла кухонный шкафчик и отрезала большую краюху черного хлеба, в бидончик налила молока. Постояла немного в раздумье. Снова тихонько вернулась в свою каморку, достала из сундука кусок белой материи и сунула его под передник. На всякий случай.

Осторожно отперла наружную дверь и, выскользнув из дому, тихонько притворила ее снова.

Двор утопал в ярком лунном свете. Ей стало не по себе: куда она идет среди ночи? Лунное серебро заливало долину и горы, соседняя деревня была совсем белой, серебряные капли дрожали на листьях деревьев, медленно стекали по стволам на землю и собирались в светлые озерца.

Мицке не хотелось идти обычной дорогой. Она прошла шагов двести по склону и, выйдя на узкую каменистую тропу, свернула в лес. Под ногами шуршали листья, потрескивали сухие сучья. Лунный свет рисовал на земле причудливые узоры. Дорогу перебежал какой-то зверек и с шорохом скрылся в кустах.

Мицку охватила дрожь. Хоть она и не чувствовала в душе страха, ей все же казалось, что дороге не будет конца.

А вдруг она заблудилась? Остановившись, она огляделась по сторонам. Затем свернула по тропе налево, прошла между лежавшими под деревьями большими камнями, касаясь рукой их шершавых боков. Колючие травы и ветки, низко свисавшие над полузаросшей тропой, цеплялись за ее одежду. Она перескакивала тени, шевелившиеся, как привидения.

Немного погодя она остановилась снова. Из темноты выступили скалы, возвышавшиеся неподалеку друг от друга. Она сошла с тропинки и побежала напрямик через буковую рощу. Да, вон уже верх соломенной крыши. На душе полегчало. Нет, она не ошиблась. Выйдя из буковой рощи, она увидела внизу, под горою, домик Якеца. Он был так близко, что впору было шагнуть с горы прямо на крышу.

Она спустилась по крутому глинистому склону к самым дверям. Прислушалась: ничего не слышно. Дверь была не заперта, она вошла в сени. Дверь в горницу тоже была открыта. Большие блики лунного света лежали на полу и на стенах. Всюду валялись столярные инструменты. Лунная дорожка падала в сени и на лестницу, которая вела на чердак.

Мицка прислушалась снова. До нее как будто донеслось тяжелое дыхание.

— Яка, Яка! — позвала она вполголоса.

Никто не откликнулся. Она позвала еще раз.

— Ой! — донесся с чердака слабый голос, с трудом вырвавшийся из горла.

Мицка поднялась на чердак и остановилась. Она вглядывалась в полумрак, где светились лишь лунные блики, проникавшие сквозь щели фронтона. Постепенно глаза привыкли к темноте. Она увидела, что на куче стружек в углу лежит человек, прикрытый одним пиджаком.

По скрипучим половицам она подошла ближе и нагнулась.

— Это ты, Якец? — спросила она.

На нее смотрел бледный, изменившийся Якец. Он лежал на боку; глаза его помутнели от боли.

Мицка присела рядом с ним, хлеб положила на пол, тут же поставила и бидончик с молоком.

— Что с тобой?

— Топором ударил, — простонал Якец. — В плечо.

— Очень больно?

— Очень. Кровь больше не идет, но жжет как огнем. Не могу рукой шевельнуть.

— И тебя никто не перевязал?

— Кто же?

В первую минуту Якец был так поражен появлением Мицки, что почти забыл про боль. Но когда он попробовал приподняться, чтобы заглянуть ей в лицо, он ощутил такую резкую боль, что застонал. Ему хотелось все ей рассказать, сотни слов вертелись у него на языке, но он не мог произнести ни одного. Только отвечал на Мицкины вопросы.

Мицка на минуту задумалась.

— Я принесла тебе молока и хлеба, — заговорила она опять. — Ты же ничего не ел.

Якец больше смотрел на нее, чем слушал. От избытка чувств у него перехватило горло, и он молчал.

— Давай я тебя перевяжу? — предложила Мицка. — А то рана загрязнится, еще умрешь, чего доброго.

— Спасибо! — обрадовался Якец. — Если ты можешь… было бы хорошо… — бормотал он в порыве благодарности.

Мицка ощупью спустилась в сени. Отыскав там грязную миску, она побежала к роднику, который находился шагах в двадцати от дома. Ключевая вода стекала по длинному желобу в новенькое корыто Мицка вымыла миску и набрала воды.

— У тебя нечем посветить? — спросила она, вернувшись.

— Нечем. Отвори оконце. Ночь лунная.

Она открыла створку оконца, впустив на чердак лунный свет. Перед ней отчетливо предстало измученное лицо Якеца. На горе за домом шумели буки, сквозь листву проглядывали редкие звезды. В кустах пел соловей.

— Дай мне воды! — попросил Якец. — Ужасно хочется пить.

Она дала ему молока. Якец пил долго, большими глотками и, напившись, поблагодарил ее взглядом.

Нужно было снять с раненого рубаху, и тут Мицка вдруг смутилась и замешкалась. Она вопрошающе посмотрела на Якеца. Стыдливость отступила перед необходимостью. Шевельнув рукой, Якец застонал от боли.

Рана была небольшой и неглубокой, но если ее запустить, она зажила бы нескоро. Струйка черной запекшейся крови вилась по спине до самого пояса.

Мицка оторвала кусок белого полотна, которое захватила из дому, и промыла рану. Затем наложила на нее чистый сухой лоскут и перевязала. Снизу из горницы она принесла охапку свежих стружек. Из свернутого пиджака сделала изголовье, а сверху накрыла Якеца одеялом, которое отыскала на печи.

Якец трясся в ознобе, заботы Мицки были ему очень приятны. Не находя слов, он лишь смотрел на нее влюбленными глазами.

— Завтра принесу тебе целебное питье. Возьму у матери. А сейчас допивай молоко и ешь хлеб!

Слушался он ее беспрекословно. Когда Мицка отодвинула в сторону бидон из-под молока и стала поправлять одеяло, Якец поймал ее руку.

— Спасибо тебе, Мицка! — проговорил он со слезами на глазах. — Спасибо тебе, Мицка! — повторил он еще раз.

Больше он ничего не мог сказать.

Рука Мицки лежала в его руке, и она не решалась ее отнять, боясь его обидеть. Увидев на глазах Якеца слезы, она сама чуть не расплакалась.

— Жалко мне тебя стало, вот и пришла. Успокойся, Яка!

— Ты будешь моей женой, Мицка? — пробормотал Якец, задыхаясь от чувств, переполнявших его душу. — Будешь?

— Сначала выздоравливай, а потом… потом поговорим.

— Я кровать делал когда он меня стукнул, — усмехнулся Якец сквозь слезы.

Они смеялись и плакали, не замечая, как бегут минуты, не видя, что месяц уже скрылся за верхушки деревьев.

Поднявшись в гору, Иванчек остановился и задумался. В первые минуты после ухода от Мицки ему было безразлично, что она о нем подумает, и он беззаботно и весело насвистывал. Но по мере того, как он приближался к своему дому, высокомерная юношеская беззаботность сменялась раскаянием и тревогой. В глазах Мицки он теперь головорез и мерзавец, если еще не хуже. Сердце его сдавила тоска.