Чтение онлайн

Вежина и Киракозов слаженно подхватили красную девицу под руки, и, как она была в легкомысленном халатике, так спешно, не теряя ни минуты, повлекли ее вниз к карете.

События развивались быстро, как сам отек Квинке.

– Миха, на Литейный в Мариинскую, гони! – Михельсону от такого ужика-ужастика с изящными ножками икнулось, а «рафик» завелся с полуоборота. – Цветомузыку врубай! – Пространство узкой темной подворотни с трупными пятнами отвалившейся штукатурки по стенам заполнилось мигающей, как на дискотеке, пляшущей синевой и скулящим воем сирены. – Ходу, Миха, ходу! Жми как можешь!!

Михельсон послушно поднажал прямо на разрытом участке. На декабристском бездорожье машину трясло и бросало так, что Диана в кабине, сидя сикось-накось, чтобы в карету поглядывать, всех тамбовских волков – по поговорке, к слову пришлось, – всех до единого поштучно-поименно перебрала и всем скопом вместо собак на неповинного ездилу повесила; закаленный товарищ Михельсон, выжимая педали, не зло, но так же изобретательно огрызался.

– Ты что, Динка, с цепи сегодня сорвалась?! – Миха перед очередной колдобиной ненароком надавил на газ, фельдшер и больная в карете закувыркались пуще прежнего. – Ох и горазда же ты лаяться! И складно же у тебя получается, аж завидки хватают! Молодец, хорошо! Правда-правда, о-го-го чешешь, славно язычком трудишься, очень у тебя инструмент хорош! Но ты бы его поберегла, попридержала бы всё-таки, ведь подпортишь сдуру рабочий орган, запросто откусишь!

– Ужо, щёвт вожми! Ужо подповтила! – Воющая машина со скрипом и лязгом выпрыгнула на нетронутый асфальт, и Вежина, морщась и потирая ушибленный локоть, чуть сбавила обороты. – Откусить еще не откусила, но прикусила твоими молитвами знатненько… И ведь надо же – второй раз подряд за сегодня! К дождю всё делается, не иначе… Ась?!

Больная в карете захрипела, будто силясь засмеяться, встревоженный фельдшер Киракозов резко подал голос:

– Дина, приехали! – Внимательная доктор Вежина среагировала одновременно с ним:

– Миха, стой! – Послушный Михельсон, едва проскочив перекресток на красный свет, ударил по тормозам, инерционная Вежина, сверкнув в лобовом стекле поджарым задом, через фортку в перегородке по самый бюст въехала в карету. Именно тогда сверкнула и въехала, выставив круп, как в витрине, когда по встречной полосе на служебной «Волге» приблизился не обтекший еще после большого полива Малькович. – Блядь!!!

Девица в самом деле задыхалась по полной программе: шейные вены набухли, губы посинели, стали цианозными, сознание ухнуло в никуда.

События развивались по-прежнему стремительно и как бы параллельно.

Как бы параллелями полнилась голова и у Мальковича – не пересекалось там ничего, ничего не связывалось воедино, всё текло и размывалось. Вокруг всё так солнечно, ясно так и ласково, день промыт, как стекло, на пригреве беленький «рафик» синеньким подмигивает, симпатичный медицинский задок в кокетливом разрезе лайкрой золотится в лад первым осенним листочкам на тротуаре.

Всем была хороша картинка, но что-то она Мальковичу напомнила, что-то очень и очень неприятное. Но пока параллельные пересекались и закорачивались, пока он уразумел что к чему, перескочив перекресток и на развороте перепуская всех встречных-поперечных, Вежина не только выскреблась из кабины, но уже и дверь в карету за собой захлопнула.

Девица без сознания распласталась на носилках, ее и без того коротенький халатик задрался и распахнулся, открыв, к удовольствию похотливого Михельсона, белые шелковые трусики с кружевами. Киракозову было не до зрелищ; сообразительный Родион Романыч заранее выудил из ящика «трахнабор» со всем необходимым для трахеотомии, сам был уже на взводе и ждал команды. Предельно сосредоточенная Вежина, не говоря ни слова, нависла над больной, секунду примерилась, вдохнула и полоснула припасенным скальпелем по горлу; обильно брызнула кровь.

Закороченный Малькович, сжигая служебную резину, со скрежетом развернулся, но тут же застрял под светофором в крайнем левом ряду. Пока он ерзал и таращился, вцепившись в руль, любопытствовавший Михельсон, напротив, при виде крови закатил глаза, зазеленел, обмяк, отвалился от переборки и в обмороке потек по сиденьям. Родион Романыч между делом догадался задернуть шторку на фортке… На светофоре к красному добавился желтый, «Волга» с ревом сорвалась с места, подрезав новенький «жигуленок». Позади взвизгнули тормоза, заскрежетала жесть, посыпались стекла.

Вежина, напрочь забыв дышать, споро резала – кожа, жировая клетчатка, соединительная ткань, дальше два хряща и между ними связка. Ее и нужно рассечь, чтобы специальную канюлю, изогнутую металлическую трубку с упором, ввести в дыхательное горло. Фельдшер Киракозов четко, будто ассистировал не в первый раз, убрал тампонами кровь вокруг разреза, доктор Вежина рассекла связку, канюля встала без проблем; девочка задышала; Малькович забарабанил в дверь.

Больная дышала, в дверь ломились. Диана наконец выдохнула, вдохнула, распахнула дверь и не целясь попала в Мальковича. Приложила от души, ненароком хватила метко, ненавязчиво обеспечив коллег-травматологов еще одним клиентом. Он отвалился, схватившись за голову, взбешенная Вежина вышла – страшная, чуть подрагивающая, раздувающая ноздри на манер норовистой лошади; сама вся красная, вся в крови снизу доверху, в руке скальпель окровавленный – и Мальковичи кровавые в глазах…

С такого выхода не то что какой-нибудь воздушной бабушке-старушке, тут даже двум крайне неприятным приземленным молодым людям ойкнулось, которые подперли элкаэсную «Волгу» своим свежепобитым «жигуленком» и кое-как выдавили оттуда собственные габариты. Конфликтный день продолжался.

Трахеотомия – операция не слишком приятная, но не очень сложная. И быстрая, главное, но пока обморочного Михельсона хотя бы частично в порядок привели, пока туда-обратно через пробки на Литейном продавились, а на базе пока отмылись, пока Диана, сменив свой перепачканный халат на общественный чистый, после прачечной, но драный и без двух нижних пуговиц, сделала лицо, – пока то да сё, словом, на лечебно-контрольную комиссию доктор Вежина и фельдшер Киракозов основательно опоздали. Основательно, но не совсем, тем более еще не доктору Киракозову там быть вообще не полагалось – его Мироныч попросил числом своих поддержать и для общего врачебного развития поприсутствовать. Опоздали, но получилось всё равно как бы вовремя – рассудив и отпустив участковым их малые прегрешения, высокая комиссия только-только взялась за смертные грехи «неотлоги».

Дело шло заведенным порядком. Врачебный коллектив поликлиники в партере актового зала по возможности занимался своими делами, равно как и комиссионный президиум на подиуме: грамотная Василиса Васильевна красивым почерком вела протокол с заготовленными впрок решениями, кардиолог Кривошей на школьной промокашке рисовал квадраты и крючочки, председательствующая Женни Бонифатовна Раздаева, ровесница, между прочим, Ивана Васильевича, мерно кивала, глядя сквозь бифокальные очки немигающими глазами на затравленного, прямо-таки заживо ощипываемого доктора Птицина. Проворонивший молодой инфаркт Герман был жалок, потел и спотыкался на каждом слове, несчастный Мироныч на галерке хмурился и краснел за него, послесуточный Лопушков в ожидании своей очереди на торжественную порку незатейливо дремал.

Опоздавшие вошли, порядок несколько нарушился, Раздаева заскрипела, как ржавые дверные петли.

– Ну вот, наконец-то, даже не верится, здравствуйте, милости просим! – Ж. Б. зашевелилась, по залу прокатилась волна оживления, но до спящего Лопушкова не добралась; Родион Романыч, будучи вообще здесь ни при чем, стушевался и поспешил краешком пристроиться к своим; доктор Вежина, не садясь, ответила корректным полупоклоном. – Добрый, добрый день, коллега! – радовалась на все лады радушная Раздаева. – Надо же, что-то вы сегодня быстро, еще и часу не прошло, а вы о нас уже вспомнили. И очень, очень кстати вспомнили, а то к вам, знаете ли, кое-какие вопросики имеются, надо бы их разрешить. Так что прошу сюда сразу же, прошу, не стесняйтесь. Вы уж не сочтите за труд, будьте так добры, уважьте нас…