Чтение онлайн

— Верна-а-а! — взвизгнул веснушчатый казачок. — В тюгулевку смутьянщиков!

— Цыть ты, глистюк! — негодующе обрезали его из толпы.

Прижимаясь к группе прасолов и богатых волокушников, шумели елизаветовцы:

— Довольно канителиться! Начинайте торги! А хохлов к такой-то матери с торгов!

— Гони хохлов!

— Чигу [20] гони. Чига остропузая! Тю-у-у! Га!

— Смирна! — скомандовал Черкесов.

Толпа не унималась, напирала на барьер, размахивая кулаками.

Комиссия оторопела. Не предвидели атаманы, что торги выльются в бурю, что иногородние предъявят свои права. Да и трудно было отличить казаков от иногородних: толпа раскололась надвое не по сословным признакам, а по имущественному положению: обиженные бесправием казаки и иногородние объединились в дружную ватагу.

Вокруг недвиговца, взбудоражившего толпу своей смелой речью, собирались самые смелые рыбаки.

— Яков Иванович! Скажи им еще словцо! Режь им правду! — просили его рыбаки.

Малахов сердито сдвигал выцветшие брови, советовал:

— Всем надо говорить. Надо эту лавочку поломать. Не допустить до торгов, вот и все. Вишь, награбили чужого добра, а теперь хотят, чтобы с чужих рук перекупали. Не надо нам у прасолов покупать. Мы сами за свои кровные купим.

Помимо своей воли, Егор горячо поддакивал Малахову, — намерение прасолов скупить конфискованную снасть оптом возмущало и пугало его. Он огляделся, ища глазами Аниську. Тот стойко выдерживал напор веснушчатого задиры-казака.

— Вы, хамы, все одно на своем не поставите, — кричал, захлебываясь, казак, — а мы, елизаветовцы, могем вас с торгов в шею!

— Не здорово, блоха собачья! — огрызнулся Аниська. — Не ваше пришли отымать, и закрой едало, чигоман сопливый.

— За чигомана можно и к атаману, — дрожа весь от бессильной злобы, сипел веснушчатый.

— Хоть к наказному!

Егор оттянул Аниську в сторону.

— Брось, сынок, на своем, видимо, не поставишь, а за решетку сразу угодишь. Не за тем приехали.

— И что они делают, папаня! — задыхался от негодования Аниська. — Разве это торги? Это грабительство!

Неизвестно, сколько времени продолжался бы спор, если бы у акционного стола снова не появился отяжелевший от наливок и плотных яств полковник Шаров. Грозно багровея, он быстро вошел в толпу.

— Атаман Черкесов!. — обратился он к руководителю аукциона. — Как вы допускаете такое бесчинство?! Сейчас же начать торги! А вы, господа рыбаки, если не будете соблюдать порядок, прикажу команде разогнать вас оружием… Что-с? Молчать!

Наступила отрадная для слуха комиссии тишина.

— Вы обязаны записать фамилии зачинщиков и поступать с ними по закону, — уже тише приказал Черкесову Шаров и совсем тихо добавил: — Продавайте имущество в розницу. Ну их к чорту! Уверяю вас, мы и так не проиграем!

Полковник круто повернулся и, не оглядываясь, ушел.

Рыбаки молчали, все еще злобно и подозрительно поглядывая на комиссию.

Черкесов обвел толпу опасливым взглядом, нацарапал на краешке описи фамилии зачинщиков, снова пошарил глазами среди наиболее мятежных рыбаков, подумал и поставил точку.

Первыми были пущены в продажу Егоров каюк, набор мелких снастей и прочая полугнилая рухлядь. Все это купил Полякин. Он спокойно следил за растущими оценками, набавлял понемногу и неизменно выигрывал. Словно утверждая чудесную силу прасольского рубля, уверенно ударял аукционный молоток.

Осип Васильевич, нимало не смущаясь, добродушно жмурил глаза, кротко вздыхал, прикидывал в уме действительную стоимость купленной вещи.

Недавние жаркие споры между рыбаками, видимо, мало взволновали его: он был заранее уверен в их тщетности и победе прасолов.

«Деньги на торгах всему голова. Они закроют рты самых беспокойных смутьянщиков», — думал он.

Солнце жарко припекало сквозь фуражку вспотевшую лысину Осипа Васильевича: он поминутно вытирал ее платком, после каждой покупки отходил в тень, под навес сарая.

Часть имущества досталась Емельке Шарапову. Рыбак, решивший потягаться с ним в оценках и вернуть свою снасть, недавно отобранную Шаровым, долго не сдавался. Мысленно отсчитывая лежавшие за пазухой в грязном платке рубли, он давно перекрыл действительную стоимость снасти, отчаянно бился до последней копейки. Но Емелькин рубль все-таки победил! Безучастный к чужой беде, грянул молоток; громко, словно раненый, охнул рыбак, отступил назад, в толпу.

Хмельно оглядываясь, с нетерпением ждал продажи своего дуба и мержановец Прийма. Ничего другого он не хотел покупать. Потерять дуб, который десятки раз выручал его из беды, казалось ему немыслимым. Возможная потеря дуба теперь, на торгах, пугала его больше, чем первая потеря в заповеднике.

Он мысленно отыскивал соперника в будущей купле и заранее проникался азартным желанием набавлять цену до конца. Потная рука его сжимала кошелек, как камень, которым он собирался сразить будущего своего противника.

Егор и Аниська, волнуясь все больше, выжидали оценки заранее облюбованного дуба. Они решили не мешать Прийме, зная, что большой дуб на семь пар весел не отнять у мержановца никому.

— За меньшой будем втроем драться, — сказал Егор Аниське. — Ваське надо сказать, чтоб рубли накидывал. И сетку, что рядом с волокушей лежит, надо взять обязательно.

— И сетку заберем, — успокаивал отца Аниська, но чувствовал неуверенность.

Черкесов объявлял оценку, вахмистр стучал молотком, казначей получал деньги, писарь — худой, белобрысый казак, строчил карандашом в конторской книге.

Наконец в продажу пошел дуб мержановца. Прийма встрепенулся, расправил широкие плечи, будто приготовившись к кулачкам. На лице его заиграла дерзкая усмешка. Он сразу обратил на себя внимание своим воинственно-вызывающим видом.

— Семьдесят пять! — крикнул Прийма, сразу перекрыв оценочную сумму на десятку.

Выявились соперники. Их было двое. Прийма видел их разгоряченные лица, огонь азарта в их глазах.

— Семьдесят пять. Кто больше? Продано, раз — объявил Черкесов.