Чтение онлайн

непосредственных производителей — мелких собственников земли и скота, авторитарных по отношению к членам своей семьи (в которую изредка входит небольшое число рабов), частных по отношению ко всем остальным членам общества; таких же мелких собственников, но только не земледельцев и скотоводов, а ремесленников, торговцев услугами (наемных слуг);

мелких торговцев, менял и ростовщиков; крупных торговцев и банкиров, в подчинении у которых, кроме их жен и потомков, имеется масса людей, образующих более-менее крупные авторитарно управляемые группы; в системе производственных отношений эти подчиненные занимают места, не тождественные, но аналогичные тем, которые занимают некоторые из перечисленных выше непосредственных производителей и администраторов-бюрократов.

Спектр градаций между упомянутыми выше полюсами — крайними социальными ролями непосредственных производителей — исключительно емок, богат оттенками. Кого мы тут только не встречаем! Вот вроде бы раб — но имеет право свидетельствовать в суде, создавать семью (в т. ч. с юридически свободной женщиной), и его хозяин ограничен в праве вмешиваться в его семейную жизнь. Вот крепостной крестьянин, которого владелец его земли не имеет права продать — однако может убить, и даже если закон не признает за землевладельцем такого права, то никто все равно не станет судить убийцу. А вот, казалось бы, раб, — но если он будет убит хозяином, то убийцу накажет государство. Вот крестьянин — явно не раб, но и не владеющий ничем, кроме своей рабочей силы, жены да потомков (да и то далеко не в полной мере): земля, на которой он трудится, — не его, орудия труда ему выдал его начальник, сколько чего сеять — ему приказывает тот же или другой начальник, пищу и одежду он получает опять-таки от начальства (никакой долей урожая он не распоряжается). А вот перед нами раб, которого хозяин может продать и убить, но который при этом имеет орудия труда и даже участок земли, может все это продать, подарить или передать по наследству (семью он тоже имеет). Разумеется, этой пестроте — поскольку она обусловлена не личными качествами непосредственных производителей, а разнообразием отношений между последними и их начальниками — соответствует пестрота в рядах их начальников, и прежде всего в рядах верховных собственников земли, скота и рабочих сил. На изложенных примерах мы видим, что один и тот же человек может выступать сразу в нескольких социально-экономических ролях (например, раб — мелкий частный собственник); в сочетании с теми комбинациями нескольких социальных ролей у одного человека, которые возникают благодаря занятию этого человека сразу несколькими видами экономической деятельности (например, мелкий частный собственник скота — торговец ремесленными изделиями и продуктами земледелия), это дает настолько пеструю мозаику, что в блеске множества ее фрагментов очень трудно выделить существенные черты, образующие рисунок. Трудно, но можно, если рассматривать докапиталистические общности не как статичную мозаику, а как совокупность взаимосвязанных, переходящих друг в друга — в процессе своего развития — в пространстве и времени, живых развивающихся организмов27.

В тех социальных организмах, где сельское хозяйство было преимущественно натуральным (а таких было больше и по числу, и размерами), основными фигурами в жизни общества стали верховные собственники земли и скота и непосредственные производители, обрабатывающие принадлежащую (в наибольшей мере) этим собственникам землю и пасущие их скот. По степени своей причастности к собственности на землю, скот, орудия труда, другие средства производства и свою рабочую силу, а также по степени причастности к управлению распределением, обменом и потреблением эти непосредственные производители тяготеют к положению крепостного крестьянина. Например, в Ассирии и Вавилоне одно время была распространена практика обращать представителей покоренных народов в рабство и переселять на новое место жительства, где их принуждали обрабатывать не принадлежащую им землю не принадлежащими им орудиями труда; проходили годы, десятки лет — и постепенно переселенцы обзаводились семьями (если их оторвали от семьи при переселении), изготавливали и приобретали собственные орудия труда, заводили кое-какой собственный скот, их потомков уже не могли продать без земли (разве что за долги), они приобретали некоторые гражданские права и обязанности. То же самое произошло в Венгрии в конце I — начале II тыс. н. э., после того как туда пришли мадьяры и поначалу обратили коренное население в рабство. В Древней Месопотамии и Древнем Египте бывали такие периоды, когда немалая и даже бóльшая часть крестьянства оказывалась в положении солдат трудовой армии: все орудия труда — не свои, всем трудом непосредственных производителей напрямую управляет начальство, вся продукция уходит в распоряжение начальства, а крестьяне живут на выдаваемый начальниками паек. Однако эти периоды обычно бывали относительно недолгими, и затем положение сельскохозяйственных рабочих вновь сближалось с положением крепостных крестьян, имеющих свои орудия труда и сдающих господам только часть произведенного ими продукта. Приведенные примеры относятся к земледельцам; но та же тенденция реализовывалась и у скотоводов. Устойчивое применение рабского труда наблюдалось лишь в домашнем хозяйстве, на рудниках и в т. п. подсобных отраслях экономики. Вообще, крупномасштабное применение рабского труда в сельском хозяйстве без тенденции превращения рабов в крепостных окупалось лишь там и тогда, где и когда сельское хозяйство было ориентировано преимущественно на рынок, а рабы были очень дешевым товаром, предложение которого на рынке постоянно было очень высоким (о том, где, когда и при каких условиях имело место подобное, мы еще поговорим). С другой стороны, в социальных организмах с преимущественно натуральным хозяйством крестьяне — мелкие частные собственники земли и скота, которых иногда немало возникало на разных этапах истории по разным причинам (главным образом в скотоводческих общностях и в тех регионах, где для эффективного ведения земледелия не нужен был кооперированный труд больших масс людей), обычно экспроприировались крупными землевладельцами (точнее, их бюрократическими аппаратами с ними во главе), опять-таки превращаясь в крепостных крестьян.

Важно отметить: во всех аграрных (т. е. таких, где сельское хозяйство является главной и основной отраслью производства) обществах, где сельское хозяйство было преимущественно натуральным, мы постоянно встречаем многие, а зачастую и все градации социально-экономического положения тех непосредственных сельскохозяйственных производителей (крестьян), которые подчинены верховным собственникам земли и скота и их административному аппарату; между ними нельзя провести резкую грань, они постоянно переходят друг в друга, не вытесняя друг друга, сосуществуя рядом и перемешиваясь в самых причудливых комбинациях. Если какая-то из этих градаций в данный момент преобладает в данном социальном организме, то это еще не означает, что она больше других соответствует уровню развития производительных сил на тот момент. Отсюда вывод: если мы в каждом данном социальном организме, являющемся на данной стадии своего развития аграрным обществом с преимущественно натуральным хозяйством, возьмем и рассмотрим любой этап его развития внутри этой стадии, то обнаруженные нами на этом этапе различия между зависимыми крестьянами по степени их причастности к собственности на производительные силы, к управлению распределением, обменом и потреблением не делят этих крестьян на разные классы28. Например, если в Венгрии X в. один крестьянин — почти что стопроцентный раб, другой — крепостной, а третий — юридически свободный арендатор, то все они — члены одного класса, того же, к которому относится и большинство венгерских крестьян XV в. (только независимые частные собственники земли не входят в этот класс). Различия между ними по упомянутым выше признакам несущественны: они представляют собой непрерывный ряд колебаний вокруг одной оси, эта ось — положение крепостного крестьянина в системе производственных отношений, и вот она-то и является существенной, определяющей данный класс. Именно она задает качественные характеристики этого класса по четырем признакам: отношение к производительным силам (степень причастности к собственности на них), роль в общественной организации труда, способ получения и размеры доли общественного богатства. Различия же между зависимыми крестьянами по данным признакам, вызываемые колебаниями вокруг этой оси, — в данном случае всего лишь индивидуальные отклонения от качественных характеристик, взаимно гасящие друг друга и потому не нарушающие качественную определенность класса. А так как различия по этим же признакам между сотрудниками — и прежде всего главами — бюрократических аппаратов, владевших землей, скотом и рабочими силами зависимых крестьян, были обусловлены той же причиной, что и различия между зависимыми крестьянами (а именно, системой производственных отношений между земле — и скотовладельцами, с одной стороны, и зависимыми от них крестьянами — с другой), то они соответствовали различиям между крестьянами, и закономерности этих различий между господами соответствовали описанным выше закономерностям различий между крестьянами. Следовательно, в аграрных обществах с натуральным хозяйством различия между высшими земле- и скотовладельцами по второму, третьему, четвертому и пятому признакам из ленинского определения класса не настолько существенны, чтобы между теми из этих господ, кто находится на одном иерархическом уровне, пролегали какие-то классовые барьеры. Среди сотрудников бюрократических аппаратов, владеющих производительными силами в аграрных обществах с натуральным хозяйством, классовые признаки со второго по пятый проводят лишь одну межклассовую границу — границу между высшими начальниками (в большей мере причастными к собственности на все входящее в сферу деятельности их аппаратов, чем не причастными к ней), с одной стороны, и средними и мелкими начальниками (либо в такой же, либо в меньшей мере причастными к собственности своих аппаратов, чем не причастными к ней), с другой.

Но есть еще и первый ленинский классовый признак — различие больших групп людей по их месту в исторически определенной системе общественного производства, различие этих групп как частичек производительных сил на данном уровне их развития. И когда мы примем его во внимание, то увидим, что высший, средний и низший классы в скотоводческих социальных организмах и в тех земледельческих регионах, где для эффективного ведения земледелия нет необходимости в кооперированном труде больших масс людей, — это одно, а три соответствующих класса в тех земледельческих регионах, где без кооперации труда очень многих людей не обойтись, — это несколько другое. В первом случае существование высшего и среднего классов, конечно, обусловлено развитием производительных сил как конечной первопричиной, но в роли участников производственного процесса они почти совершенно излишни: участвуют ли они в организации производства (например, управляя трудом своих крестьян на барщине) или нет — практически безразлично с точки зрения повышения производительности труда. Во втором же случае в их существовании есть непосредственная, прямая технологическая необходимость: без их руководства не построить крупную оросительную систему каналов на высоком инженерном уровне, не провести мелиоративные работы в широком масштабе, а без этого земледелие в данном случае если и возможно, то наверняка обречено оставаться в самом примитивном виде29. Таким образом, в этих двух случаях мы имеем разные высшие и средние классы, отличающиеся от своих аналогов местом в исторически определенной системе общественного производства. А раз так, то и низшие классы в обоих случаях занимают — каждый в своей системе общественного производства — неодинаковые места. Следовательно, перед нами два разных способа производства и две общественно-экономических формации. В марксистской традиции есть термины для их обозначения: феодализм (первый из перечисленных нами случаев) и азиатский способ производства (и, соответственно, азиатская общественно-экономическая формация — второй случай).

Маркс, Энгельс, Плеханов и, кажется, все те марксисты, которые доказывали существование азиатского способа производства, полагали, что он отличается от феодализма ещё и тем, что для феодализма характерна частная собственность феодалов на землю или скот, а для азиатского способа производства — государственная собственность на землю. Но что такое «частная собственность феодала» на землю или скот с точки зрения трёх типов отношений управления и собственности? Это собственность бюрократической пирамиды, глава которой называется феодалом, — авторитарная по отношению к составляющим эту пирамиду начальникам и подчиненным им непосредственным (=рядовым) производителям, частная по отношению к другим таким же пирамидам. Что такое «государственная собственность» на землю при азиатском способе производства? Это значит, что нам дана бюрократическая пирамида, состоящая по крайней мере из двух аппаратов управления — экономического и политического, — связанных друг с другом прежде всего одной общей для них верхушкой; так вот, собственность экономического аппарата на землю и есть та самая государственная собственность. Разумеется, она авторитарна по отношению к членам данного аппарата и подчиненным ему рядовым производителям, и она же является частной по отношению к другим, независимым от неё аппаратам экономического управления. А является ли феодальная бюрократическая пирамида, распределяющая землю, скот, рабочие силы крестьян и продукт их труда, отдельной от другой бюрократической пирамиды — феодального аппарата насилия, государства в узком смысле слова?

Нет, не является. До тех пор, пока феодализм не начал развиваться и уступать место капитализму, пока под влиянием вытесняющих феодализм капиталистических способа производства и общественно-экономической формации феодальное государство не обуржуазилось в очень сильной степени (прежде чем окончательно перестать быть феодальным), — одним словом, пока не возникли абсолютные монархии европейско-японского типа, экономический и политический аппараты управления при феодализме никогда не разъединялись. Если некий герцог являлся вассалом некоего короля, то это означало, что герцог подчинен королю не только как высшему военачальнику и судье, но и как верховному собственнику своей земли. (Степень подобной подчиненности могла быть разной: например, в Западной Европе X–XV вв. она была заметно ниже, чем в России XVI–XVII вв., - но всюду она имела место.) Если же герцог выходил из экономического подчинения королю, то это всегда означало, что он вышел и из политического подчинения последнему, превратился в правителя независимого государства (государства в узком смысле слова). Что же касается азиатского способа производства и основанной на нем общественно-экономической формации, то они развивались циклично: подъем — упадок — подъем — упадок… Периоды подъема совпадали с авторитаризацией (= централизацией) управления экономикой и собственности на производительные силы; периоды упадка — с индивидуализацией (= децентрализацией) управления и собственности в экономике данного социального организма. Разрастаясь, расширяя и углубляя свою власть над обществом в период подъема, государства азиатского типа постепенно превращались из двигателя экономики в препятствие ее функционированию, загнивали, коррумпировались и разлагались; плановое управление мелиоративными работами осуществлялось все хуже и хуже. Начинался период упадка, и госчиновники усугубляли этот упадок, растаскивая государственные производительные силы по кускам и кусочкам (и превращаясь при этом в частных собственников по отношению друг к другу30), разваливая при этом в той или иной степени руководство мелиоративными работами (не только в тех случаях, когда в масштабе государства существовала единая оросительная система или несколько таких крупных систем, но и в тех гораздо более частых случаях, когда в государстве было множество мелких оросительных систем, распоряжение которыми со стороны государства и в период экономического подъема не было очень уж централизованным). И вот что важно: чем в большей мере члены единого аппарата — субъекта собственности становятся независимыми друг от друга собственниками, тем в большей мере они присваивают себе в частную, по отношению друг к другу, собственность и аппарат насилия, становясь высшими, независимыми друг от друга военачальниками и судьями на своих землях. Всякий период дробления собственности на производительные силы в социальных организмах с азиатским способом производства (период, когда азиатский строй перестает существовать как таковой, не в счет) есть в то же время период индивидуализации государственной собственности и государственного управления в системе политических отношений, период дробления некогда единого аппарата насилия на мелкие и мельчайшие части, возглавляемые верховными собственниками производительных сил.

Объясняется все это очень просто. Существование множества авторитарных аппаратов управления экономикой наряду с единым политическим авторитарным аппаратом управления, аппаратом насилия, возможно лишь в социальных организмах с рыночной экономикой. Множество торгующих друг с другом частных собственников, чьи хозяйства не могут существовать без этой торговли, нуждаются в едином законодательном, судебном и полицейском аппарате; если его нет, то они создадут его. Если же хозяйство каждого частного собственника само обеспечивает себя всем необходимым и мало зависит от других хозяйств31, - к чему такому собственнику законодатель, судья и блюститель порядка, стоящий выше него самого? Вот поэтому-то в социальных организмах с аграрной экономикой, где хозяйство имеет преимущественно натуральный характер — в социальных организмах с феодальным и азиатским строем, — государство является одновременно и единственным верховным собственником производительных сил в своих границах, и охранником этой собственности. А это значит, что государственная собственность на землю вовсе не отличает азиатский способ производства от феодального. Между ними существуеттолько одно отличие: в существовании государства азиатского типа есть прямая технологическая необходимость, а в существовании феодального государства такой необходимости нет.

Для высшего и низшего основных классов феодального общества названия готовы: феодалы и феодальные крестьяне. Средний между ними класс мы, отдавая должное творчеству А. Б. Разлацкого [cм. 546, 547], назовем феодальными администраторами. Высший, низший и средний класс азиатского способа производства назовем соответственно: бюрократия азиатского типа, крестьяне азиатского типа, мелкая бюрократия азиатского типа. Что касается входящего в состав феодального или «азиатского» государства аппарата экономического управления, то насчет его членов в общем нет неясности, к каким классам их относить. А вот что касается членов аппарата насилия-военнослужащих, полицейских, судей — то с ними надо разобраться.

Основной источник существования всякого государства в узком смысле слова-налоги32. Налоги аппарат насилия (= политического управления) взимает со своих граждан благодаря своей политической авторитарной собственности на них. Но налоги, в каком бы виде они ни взимались — деньгами или натурой, есть вещь вполне экономическая, поскольку они заключают в себе общественный труд. Следовательно, сбор налогов есть политический и вместе с тем экономический процесс. Какова экономическая сущность этого процесса? Отвечая на этот вопрос, вспомним, что аппарат насилия в классовом обществе принадлежит какому-нибудь, обычно одному из высших и основному для данного способа производства и основанной на нем общественно-экономической формации классу — прежде всего потому, что высшие чиновники этого аппарата входят в состав данного класса. (В феодальной и азиатской формациях этот закон проявляется с особой непреложностью, поскольку аппараты политического и экономического управления не могли бы составлять собой единое государство, если бы у них не было общей верхушки.) Аппарат политического управления — орудие в руках правящего класса, и он с помощью этого орудия перераспределяет уже распределенный между гражданами государства национальный доход…в чью пользу? В свою, разумеется, поскольку налоги идут на оплату сотрудников принадлежащего ему аппарата насилия. Итак, правящий класс собирает налоги посредством аппарата насилия и оплачивает ими услуги сотрудников аппарата насилия. Какое бы место они ни занимали в иерархии внутри этого аппарата, с экономической точки зрения они являются не кем иным, как продавцами услуг, вольнонаемными слугами [405, c. 454–459](речь не идет, разумеется, о таких сотрудниках аппарата политического управления, как отбывающие воинскую повинность солдаты, — эти с экономической точки зрения являются временными рабами33, хотя и далеко не стопроцентными), нанявшимися к потребителям их услуг — представителям правящего класса. Последователи Маркса хорошо знают, что те вольнонаемные слуги, которые нанялись к потребителям их услуг и, таким образом, продают потребителям свои услуги34, относятся к тому же классу, что и не использующие наемный и рабский труд ремесленники-кустари и парцелльные крестьяне, выносящие продукты своего труда на рынок, — к мелкой буржуазии. Итак, сотрудники политического аппарата управления, работающие не по повинности, во всех общественно-экономических формациях являются (за некоторыми исключениями, разнообразными, но незначительными) мелкими буржуа. Это не мешает им в то же время принадлежать к каким-нибудь другим классам. Например, главы феодальных и «азиатских» госаппаратов являются главами правящего класса и в то же время — мелкими буржуа, получающими плату за свои услуги самим себе от самих себя.

Там, где возник азиатский способ производства, он непосредственно сменил собою первобытный коммунизм. У всех тех народностей и социальных организмов, которые сразу перешли от первобытной охотничье-собирательской экономики к аграрной экономике с ведущей ролью скотоводства в ней, на смену первобытному коммунизму сразу пришел феодализм. В некоторых из тех земледельческих регионов, где нет необходимости в кооперации труда больших людских масс, произошло то же самое. Но в ряде других регионов того же рода между первобытным коммунизмом и феодализмом вклинилась еще одна стадия развития того же рода — способ производства, который Маркс назвал античным, и основанная на нем общественно-экономическая формация.