Чтение онлайн

Утверждая, что все эти эксплуататоры подчинили себе не только общины крестьян в реальной жизни, но и общины низших божеств и духов в потустороннем мире, мы не сделали никакой оговорки. Исследуя религии всех классовых обществ, нетрудно убедиться в том, что высшие и средние божества (в «монотеистических» религиях таковыми, наряду с «единственным» верховным богом, являются ангелы, святые и тому подобная публика) организуются в точную копию земного государства, где есть верховный бог-царь, бог — военный министр, бог — министр торговли, бог — министр скотоводства, бог — министр ремесла и горнодобывающего дела, богиня — министр по вопросам сексуальной политики, бог — министр по делам семьи, богиня — министр образования, бог — министр культуры и т. д. У каждого из этих высших сверхъестественных чиновников имеется огромный, с каждым столетием все раздувающийся штат потусторонних средних и мелких служащих; зачастую также имеется армия из духов-солдат. («Монотеистические» религии отличаются в этом плане от «языческих» только тем, что словом «бог» называют исключительно верховное божество, — и больше ничем. На самом же деле понятно, что «ангелы», «святые» и т. п. — это те же боги и полубоги, у которых просто отняли имя «бог», оставив им все прежние функции средних и низших божеств, то есть на деле оставив их богами). Чем более высокое положение божество занимает в потусторонней иерархии, тем ярче выражен у него индивидуальный характер — и этот характер всегда соответствует социальному положению божества: верховный бог всегда суров и грозен (и, кстати, далеко не всегда справедлив, хотя на его безусловной справедливости жрецы все-таки настаивают); бог войны — жесток, но не отличается большим интеллектом; богиня любви — очаровательная интриганка, бог торговли тоже хитер и коварен, и т. п. Замечательной, наиболее яркой иллюстрацией этого правила является мифология древних греков и римлян; но и в любых других мифологиях цивилизованных людей оно действует неуклонно.

В ранних языческих религиях государство богов еще не расколото на два государства — добрых и злых духов, — а обитель мертвых еще не делится на потусторонний курорт и потустороннюю зону, рай и ад. Однако по мере того, как вошедшие в цивилизацию люди, пожив тысячелетие-другое в классовом обществе, накапливали печальный опыт отсутствия справедливости в таком обществе33, у них — и прежде всего у эксплуатируемых классов — возникала и возрастала потребность в вере в потусторонний справедливый суд, который хотя бы на том свете воздаст каждому в точности по заслугам и грехам его, накажет грешников и наградит праведников. Соответственно, потусторонний мир делится в воображении людей на райский курорт, где блаженствуют праведники, и адский концлагерь, где грешники мучаются по приговору божьего суда. Роль мучителей оказывается отведена злым духам, которые как раз к моменту появления в мифологии того или иного народа веры в рай и ад оказываются организованы в свое особое государство, возглавляемое верховным злым божеством (Сет у древних египтян, Ангра-Майнью [Ариман] у иранцев-зороастрийцев, дьявол-Сатана-Люцифер-Иблис у иудеев, христиан и мусульман, и т. д.) и противостоящее государству добрых божеств34. Поздний иудаизм, христианство и ислам доводят этот образ двух авторитарных организаций, противостоящих друг другу, до потрясающей аналогии именно с современным классовым обществом: злые духи, согласно этим трем религиям, сосланы в ад — и тем самым их организация становится чем-то вроде мафии, а Сатана оказывается неким подобием лидера воров в законе. В реальной сегодняшней жизни мафия действует не только на зоне, но и на воле (и даже прежде всего именно на воле), где также имеет огромную власть и силу, — так же и власть Сатаны не ограничивается адским подземельем, но очень во многом простирается и на живых людей, а подчиненные ему черти не только в аду грешные души пытают, но и на этом свете творят зла немеряно (в этом, собственно, и состоит их основная роль). На адской же зоне Сатана — смотрящий над смотрящими, подчиненные ему черти — блатные разного ранга, а души грешников оказываются в незавидной роли козлов, чушпанов и петухов35.

Возникновение веры в рай и ад очень наглядно показывает нам, что люди творят характеры богов и отношения богов к людям и между собой по образу и подобию отношений между людьми и человеческих характеров не только потому, что для изображения сообщества богов у людей нет другого натурщика, кроме их собственного сообщества — но также и потому, что мифология каждого общества призвана удовлетворять психологические потребности именно тех людей, которые сформированы присущей именно данному обществу комбинацией трех типов отношений собственности и управления. Люди, сформированные главным образом отношениями индивидуального и авторитарного управления (и, следовательно, аналогичными отношениями собственности), поверили в вершащих суд богов-царей, в рай и ад не только потому, что в их собственном обществе есть цари, суд и тюрьма — но также и потому, что это общество порождает у них потребность в том, чтобы попираемая на этом свете справедливость восторжествовала хотя бы на том свете. А вот первобытные люди, сформированные главным образом коллективными отношениями и жившие в справедливом, с их точки зрения, мире, такой потребности не ощущали — потому и не создали мифы о загробном суде, рае и аде, невзирая на свою богатейшую мифотворческую фантазию. Люди верят только в такие сверхъестественные силы, которые им нужны в данном обществе — и потому по мере того, как изменяется общество, формируемые им люди и их потребности, так вместе с обществом изменяется и его мистика. Чем радикальнее изменяется общество, тем радикальнее изменяется и его мистика: первобытное общество отличается от любого классового общества гораздо сильнее, чем в рамках классового общества одна формация отличается от другой — поэтому мистика первобытного общества гораздо сильнее отличается от мистики любой общественно-экономической формации, чем мистика одной формации отличается от мистики другой формации.

На примере возникновения веры в рай и ад мы также убеждаемся в том, что у человека бывают одинаково реальные, иногда одинаково сильные — но взаимоисключающие потребности и интересы; особенно характерно это для классового общества, присущие которому антагонистические противоречия закладывают множество антагонизмов в потребности и интересы человека, в его влечения, установки и стремления, в его характер36. В данном конкретном случае мы имеем антагонистическое противоречие между двумя вполне реальными, но взаимоисключающими потребностями эксплуатируемых классов: в том, чтобы установить справедливость на этом свете (попытками удовлетворить эту потребность являются восстания, забастовки и т. п.) — и в том, чтобы вытерпеть несправедливость общества отчуждения с помощью надежды на потустороннюю справедливость (для подкрепления последней и возникает вера в рай, ад и справедливый божий суд).

Эта вера, рожденная эксплуатируемыми37, оказалась очень полезна эксплуататорам; последние не сразу замечали это — но, раз заметив, превращали ее в одно из идеологических орудий своей власти38. Действительно, наилучший способ убедить рабов покорно тянуть свою лямку — это укрепить в них веру в то, что в награду за свои труды и лишения, терпение и покорность господам они будут блаженствовать на том свете, в то время как их господ поглотит адский огонь… И точно то же самое неуклонно происходило со всеми прочими плодами фольклорного религиозного мифотворчества: все они обрабатывались священниками, служащими эксплуататорским классам, и превращались в составные элементы религии эксплуататорских классов, служащей последним для манипулирования эксплуатируемыми массами. (То же самое происходит и со всеми оппозиционными, революционными, бунтарскими религиозными движениями и сектами39, создававшимися в порядке «живого творчества масс»: все они, рано или поздно, превращались в орудия эксплуататорских классов40.) Делать это священникам было тем легче, что коллективная фольклорная традиция закрепляла и освящала в мифах и магических обрядах массу представлений, традиций и идеалов, вырастающих из отношений авторитарной и индивидуальной собственности, авторитарного и индивидуального управления (вот еще один абсурдный парадокс абсурдной диалектики отчужденного общества).

Итак, с возникновением классового общества в сфере мистики стал господствовать новый тип духовной культуры, при котором духовные ценности создаются профессионалами по заказу эксплуататоров и вкладываются в головы эксплуатируемым в готовом виде. Однако наряду с этой культурой господ в религии доиндустриальных общественно-экономических формаций сохраняется и подспудная, отчасти терпимая, отчасти преследуемая струя фольклорного, народного коллективного творчества; что же касается других сфер духовной культуры, то у крестьян и отчасти у городских ремесленников они еще целиком оставались фольклорными. Философия и наука не проникали в толщу крестьянской массы, а в сфере искусства крестьяне еще оставались на почти полном самообеспечении: профессиональные деятели искусства обслуживали главным образом феодалов, бюрократию азиатского типа и горожан из разных классов общества, а крестьянин лишь иногда любовался бродячими артистами — в большинстве случаев в том же городе, на рынке, на ярмарке.

Но в больших городах с высокоразвитыми товарно-денежными отношениями, где доиндустриальная общинность оказывалась очень сильно размытой (и даже ремесленные цеха начинали потихоньку размываться) и общность горожан уже начинала напоминать современное индустриальное общество — толпу одиночек, — в таких городах культура господ заметно вытесняет фольклорную культуру. И в познании действительности, и в искусстве постепенно устанавливается:

а) устойчивое разделение членов общности на творцов и потребителей духовных ценностей;

б) авторский характер духовного творчества;

в) индивидуальный характер духовного творчества;

г) преобладание отношений индивидуального и авторитарного управления над отношениями коллективного управления в системе отношений управления духовным творчеством.

Особенно далеко зашел этот процесс в античной общественно-экономической формации — в больших городах Средиземноморья. Религия господ, философия и наука вытеснили здесь фольклорное мифотворчество в глубокое подполье. Коллективные языческие мистерии не только стали более авторитарными, но и замкнулись в границах небольших полутайных мистических организаций, уступив место театру, где в самом действе участвует лишь несколько профессиональных актеров — а тысячам зрителей остается лишь роль пассивных наблюдателей, участвующих в игре лишь криками, аплодисментами, свистом и, самое большее, тухлыми яйцами. Живопись, поэзия, скульптура, танец, музыка — все превратилось в дело немногих профессионалов, продукцию которых в готовом виде потребляет большинство, не принимающее непосредственного участия в творческом процессе.

Для обозначения этого нового типа культуры очень хорошо подходит термин «массовая культура», поскольку данный тип культуры предполагает противопоставление немногих профессиональных творцов духовных ценностей массе разобщенных индивидов, которым уготована исключительно роль потребителей готовой, законченной духовной продукции (при этом не важно, идет ли речь о большой массе «усредненных» потребителей или о малой массе утонченных ценителей). Следует подчеркнуть вот что: обычно «массовой культурой» называют производство духовного ширпотреба, второсортицы — но в том значении, в котором употребляем его мы, под понятие «массовая культура» подпадает и творчество величайших философов, ученых, деятелей искусства, и созданные ими прекраснейшие духовные ценности. Глубочайшие философские и научные теории, великолепнейшие и утонченнейшие произведения искусства — все это тоже подпадает под понятие «массовая культура», поскольку так же, как и духовный ширпотреб, производится немногими профессионалами, оплачивается представителями эксплуататорских классов, тиражируется последними41, доходит до потребителей в готовом виде и именно в таком виде потребляется ими. Бывает, конечно, и такое, что потребление высококачественного продукта массовой культуры в свою очередь побуждает потребителей к творчеству; такое бывает даже регулярно — но все равно в меньшинстве случаев.

Массовая культура42, вытесняя культуру фольклорную, первоначально проявляет главным образом свои прогрессивные стороны. Ее возникновение и подъем — это рост грамотности, распространение просвещения, расцвет искусств, наук и философии, явление миру множества ярчайших творческих личностей, множества талантов и гениев. Однако по мере того, как массовая культура окончательно вытесняет фольклорную и начинает доминировать в данной общности людей, на первый план постепенно выступает все худшее, что в ней есть. Грамотность, став распространенной, обесценивается и из средства для пробуждения критической мысли превращается в средство для засорения голов расхожими штампами; эксплуататорские классы подавляют и подкупают талантливых творцов — и чем дальше, тем больше ориентируют их на производство духовной серятины, ширпотреба; потребители продукции массовой культуры, ранее духовно поднявшиеся под ее воздействием, теперь под ее же воздействием начинают духовно опускаться. В этом нетрудно убедиться, сравнив времена подъема античной массовой культуры (культура Греции от Солона до Перикла) с временами ее упадка (культура Римской империи от Гая Юлия Цезаря до Ромула Августула). «Одномерный человек» Герберта Маркузе впервые явился на свет вовсе не в XX веке — его хорошо знали уже во времена античности; кто не верит — пусть прочтет петрониев «Пир у Трималхиона».

История массовой культуры античного общества повторилась в глобальном, всечеловеческом масштабе в ходе того, как на смену доиндустриальным общественно-экономическим формациям пришли капитализм и неоазиатский строй — и, пройдя через фазы восхождения и расцвета, впали в упадок. Восхождение капиталистической и неоазиатской массовой культуры представляло собой гигантский духовный подъем человечества; сегодня же картина духовной жизни человечества напоминает картину духовной жизни Римской империи этак времен Ювенала. Конечным результатом культуры, основанной на духовном творчестве индивидуальных личностей, вновь — так же, как и в Древнем Риме — с необходимостью оказалось превращение подавляющего большинства этих самых личностей (так гордящихся своей «уникальностью», «неповторимостью» и «независимостью») в нетворческие, серые, очень типичные и стереотипные, а главное, в высочайшей степени манипулируемые со стороны своих господ существа. Венцом развития индивидуальной личности закономерно явился тип со скучной рожей и тусклыми глазами, являющийся домой после работы (состоявшей в повторении стереотипных, заданных сверху операций), роняющий свое тело на диван, открывающий баночку пива и включающий по телеку шоу «Окна», концерт Филиппа Киркорова (вот что пришло на смену античному театру…), боксерский матч или боевик с горами трупов и реками крови (вот что пришло на смену гладиаторским боям Древнего Рима…).