Чтение онлайн

О потере привычки к серьезному чтению хорошо сказано в одной статье в фашистской газете «Лимонка»:

«Читать в массе пока умеют. Но нет привычки к чтению. Трудно доходит смысл прочитанного. Не умеют удерживать в памяти, вычленять главное, следить за мыслью. Вспоминаю выступление на съезде НБП кого-то из региона: „Пытаемся работать и со скинхэдами. Трудно. Хотят газету („Лимонку“. — В. Б.) прочитать, интересно, видят — женщины напечатаны голые. А не могут…“» [цит. по: 233, с. 265].

Не надо строить иллюзий, что подобное неумение читать присуще только соплякам — скинхэдам. То, что рабочие в массе своей читают почти исключительно бульварную прессу, факт известный. Приведем здесь рассказ о неудачной попытке распространения левой литературы среди своих товарищей по работе, предпринятой днепропетровским рабочим активистом Олегом Дубровским:

«За более чем три месяца распространения объявлений о деятельности абонемента революционно-социалистической библиотеки, интерес к соответствующей литературе проявился только у троих рабочих! Двое заинтересовались каталогом анархистских изданий и сделали одинаковый выбор в пользу книги Аршинова „История махновского движения“ (скорее всего, здесь сказался тот фактор, что Н. Махно был и остается самой легендарно-харизматической личностью Екатеринославщины со времен гражданской войны). Еще одного заинтересовали произведения Троцкого, и он взял читать „Преданную Революцию“. Но даже с этими товарищами, после того, как они вернули прочитанные книги Троцкого и Аршинова, не возникло никаких обсуждений. У них не было вопросов, как и не было больше интереса к троцкистской или к анархистской литературе. Все это значит, что братья по классу продемонстрировали полное равнодушие к социалистической литературе и прессе! При попытках непосредственного распространения газет (чем Дубровский занялся сразу же, буквально с первого дня своего возвращения на завод), получался тот же отрицательный результат. За последние 8–9 месяцев Дубровский пытался (и только бесплатно!) распространять на Опытном трубном заводе следующие издания: „Пролетарий“; „Позиция революционных пролетарских сил“; „Классовая Борьба“; „Стачка“; „Рабочая Демократия“; „Человечность“… Реакция рабочих на бесплатное распространение этих изданий: „Нет, спасибо, не надо!..“; „Это и так уже известно!“; или, — „Это слишком серьезно! Жизнь и так тяжела, чтобы такой серьезной литературой голову забивать!..“ Можно было наткнуться и на реакцию типа: „Это все х…йня!“17. Регулярно обновляемая расклейка газет, например, в комнате отдыха прокатчиков на участке сплавов, давала плачевный результат. Никто не интересовался! Не читали даже заголовков! Раскладывание на рабочих местах? Тогда те, для кого эти газеты были предназначены, использовали их для бытовых, или даже санитарно-гигиенических нужд! В мае 2003 г. некоторое оживление вызвал № 5 газеты Марксистской рабочей партии „Стачка“, и то только потому, что там, в статье „Политический сыск на предприятиях…“, содержался материал о ноябрьских событиях на Опытном трубном заводе. Чтобы как-то заинтересовать рабочих этим выпуском „Стачки“, Дубровскому приходилось специально анонсировать ее, — здесь, говорил он, вы найдете кое-что и о нашем заводе… Таким образом, удалось заинтересовать „Стачкой“ термистов, крановщиков, электриков (хотя, ни вопросов, ни развития интереса Дубровский так и не дождался). Но тот же № 5 „Стачки“, без соответствующего анонса висящий в комнате отдыха прокатчиков, не привлекает абсолютно никакого внимания. Никто ничего не может сказать о его содержании! В то же время, все это вовсе не значит, что рабочие на работе ничего не читают. По крайней мере, до того, как Дубровскому „влепили“ выговор „за чтение печатных изданий в рабочее время на рабочем месте“, прокатчики читали в любое время, как только производственный процесс позволял делать это. Но что они читали? Какие издания в изрядных количествах валялись на рабочих местах? Исключительно „желтая пресса“ на пять „С“: секс; страхи; слухи; скандалы; сплетни!.. „Популярная Газета“, „Семейная газета „Ника““, „События“, „Мир увлечений“, „Днепр Вечерний“… Это означает, что классовый враг не только преобладающим образом доминирует на информационном пространстве. Он также плотно контролирует сознание рабочих, полностью доминируя в сфере борьбы идей…» [цит. по: 233, с. 265–266].

Эта нелюбовь к чтению — продукт не только нынешней подавленности и апатии СНГовских рабочих, но прежде всего монополистического капитализма и неоазиатского строя как таковых, проституировавших интеллигенцию и тем самым обесценивших книжное знание в глазах эксплуатируемых масс — способствует, среди прочего, потере классовой памяти. В доиндустриальных обществах, где народная масса не владела письменностью, подобная классовая память передавалась из уст в уста, в песнях о Степане Разине или Устиме Кармалюке, в рассказах о том, как наши ребята сожгли в 1905 г. мельницу у барина, и т. п. В современных условиях, из-за возрастания доли отношений индивидуального управления между пролетариями и исчезновения отношений коллективного управления между ними (иными словами — атомизации пролетариата; именно ее результатом явилось исчезновение старой крестьянской и раннепролетарской культуры), подобный механизм формирования классовой памяти исчез, а без классовой памяти классовое сознание столь же невозможно, как и какое — либо сознание у человека с напрочь исчезнувшей памятью. Книг же, как сколько-нибудь серьезных буржуазных, так и революционно-социалистических (многочисленных старых и чрезвычайно редких и плохо доступных современных), пролетарии в массе своей не читают. Подобное исчезновение классовой памяти описано в двух статьях, вторая из которых принадлежит Дубровскому, а первая — его товарищу А. Белобородову:

«Есть такое понятие, — социальная память: предания, легенды, традиции, приоритеты и авторитеты прошлого, передаваемые из поколения в поколение в том или ином человеческом сообществе. Что же сохранила социальная память рабочих завода прокатных валков? Этот вопрос также интересовал канавщика Д. В 1904 г. директор завода г-н Германн был убит анархистами за издевательства над рабочими. В Екатеринославе этот акт открыл героическую эпопею анархистского революционного террора во время социального шторма 1905–1907 гг. Современные рабочие завода ничего об этом не знают. Никаких легенд, воспоминаний, знаний о революционных событиях первой четверти XX ст. в Екатеринославе, об участии в них рабочих завода „Сириус“ (так до 1928 г. назывался нынешний ДЗПВ), о заводских красногвардейцах и продотрядовцах не сохранилось… Перманентно закрытый заводской музей никого не интересует, никто не требует, чтобы он был открыт. Революционные традиции пролетариата, — это миф, „мыльный пузырь“, который в свое время надувала и надувала КПССовская пропаганда, с целью обоснования претензий КПСС на революционную преемственность. Однако социальная память рабочих ДЗПВ сохранила легенды иного сорта — о некоем дореволюционном, строго-справедливом хозяине-капиталисте. Тоска по конкретному „хозяину“ звучит в этих преданиях наемных рабов. „От колы диды робылы“, — рассказывают пожилые рабочие, — привез этот хозяин из Америки снимающуюся по секциям крышу для 30-тонных „пламенных“ плавильных печей, чем значительно облегчил тяжелый труд плавильщиков. Прошло 90 лет, но эта крыша, эта технология работает до сих пор: после плавки мостовой кран снимает секции крыши и в густом дыму, мульда за мульдой, загружает печь, а затем ставит секции крыши на место. Здесь все зависит от профессиональной подготовки крановщика, который работает в открытой кабине, страдая от дыма, жары и пыли. До этой американской „новинки“, рассказывают старики, загрузка печей производилась вручную… „Колы диды робылы пры хозяини“ — характерная деталь этих легенд, — на весь литейный цех был один управляющий и один десятник, и всё успевали, а теперь начальства черт знает сколько, а порядка нет…» [цит. по: 233, с. 267].

«Растревоженная социальная память городских рабочих показывает, что и в начале нового столетия мелкобуржуазное сознание все еще чувствует травму сталинской коллективизации. Ожили и озвучиваются характерные, как сейчас принято говорить, „знаковые“ воспоминания. В рабочей среде весьма редкие социально-исторические разговоры обязательно свернут на тему о том, что у кого-то из рабочих дед „держал“ мельницу; у кого-то — столько-то лошадей, коров и овец; а еще у кого-то, у деда был дом под железной крышей и много-много земли… И все забрали-разорили-испоганили проклятые большевики-коммунисты, „краснопузые жидо-масоны“. А чья-то, до сих пор живая, очень древняя бабушка все еще помнит, как хозяйничали сами и горя не знали, а пришла „коммуна“, — работать перестали, церковь разорили, батюшку убили, головой попадьи как мячом играли… И никто из рабочих не скажет, — а мой дед-прадед был членом комбеда, был чоновцем или красноармейцем, гонялся за бандами и рубил на скаку кулацкую сволочь или был сельским активистом во время раскулачивания и коллективизации. Общественный климат теперь не тот, он не располагает к подобным откровениям… Но когда высокооплачиваемый рабочий основной профессии ездит в отпуск на родину, в Северный Казахстан, „своим ходом“, на собственном автомобиле(!), и, вернувшись оттуда, говорит, как там, на родине, хорошо, — там на пай дают 10 гектаров, а не 3–4, как здесь, — это тоже „знаковый“ признак. Это тоже симптом того, что мелкобуржуазное сознание живо, что оно и в городе хранит легенды о „своем“ клочке земли.

Тяга к „своей земле“ велика. Даже в глухие 70-е годы пожилые городские рабочие (бывшие колхозные крестьяне) в очень доверительной обстановке, почти шепотом, высказывали автору сокровенное: „Если бы Гитлер дал (вернул) нам землю, мы бы не имели ничего против него…“» [цит. по: 233, с. 267–268].

Дубровский, замечательный рабочий-социалист, в качестве марксиста и промышленного пролетария все же не совсем верно понимает дело. В старой культуре общинного крестьянства присутствовали отнюдь не только хуторянская заскорузлость и собственническая жадность (хотя при желании можно найти и их). На той же Днепропетровщине (в ту пору — Катеринославщине) некогда сражалась повстанческая армия Махно — замечательный образец борьбы пролетаризируемого крестьянства за свою правду и волю. Махно, как мы видели из свидетельства А. Белобородова, остается «самой легендарно-харизматической личностью Екатеринославщины», но за что сражалась эта «легендарно-харизматическая личность» вместе со своими товарищами, сейчас очень мало кого интересует.

Социальная память избирательна. Помнят то, что хотят помнить. На события прошлого всегда смотрят сквозь очки настоящего. Современный атомизированный рабочий только с крайним трудом может понять старого общинного крестьянина. Современное село, обескровленное оттоком всех сколько-нибудь активных элементов в города, происходившим в 1920-1980-е годы, и достаточно разложенное денежными отношениями в 1960-1980-е годы, могло давать в 1990-е годы ушедшим в город непутевым детям и внукам сало и другие «материальные ценности», но никак не «духовные ценности» солидарности и совместной борьбы…

Результат утраты классовой памяти понятен. Человек, лишившийся памяти, становится несчастным идиотом, беззащитным перед первым встретившимся мерзавцем, то же самое происходит с лишившимся исторической памяти классом…

Следует, наконец, упомянуть еще одну причину пассивности пролетариата.

Люди восстают не просто тогда, когда их жестоко угнетают и эксплуатируют, но лишь тогда, когда они чувствуют и знают, что эти угнетение и эксплуатация несправедливы, и что угнетаемые и эксплуатируемые достойны чего-то большего и лучшего. Раб, который видит в себе жалкую тварь, заслуживающую только рабства, а в хозяине — великого полубога, никогда не восстанет, сколь бы безжалостен ни был его хозяин. Для того, чтобы эксплуатируемые чувствовали несправедливость эксплуатации, требуется, чтобы у них была своя правда, противостоящая господствующей лжи эксплуататоров.

У угнетенных и эксплуатируемых старых времен была в большинстве случаев своя правда, запечатленная в многочисленных народных пословицах вроде «От трудов праведных не наживешь палат каменных». Вот что пишет бывший неоазиатский, а ныне буржуазный прислужник Г. Г. Дилигенский в своем интересном исследовании по социальной психологии французских рабочих:

«Из-за того, что во Франции, в отличие от Англии и США, преобладал финансовый, а не промышленный капитал, для француза XIX века капиталист — это прежде всего „великий вор“, спекулянт и казнокрад. Он наживается на легких плутнях, займах и выгодных подрядах» [178, с. 33].

Парижский рабочий — июньский повстанец или коммунар, испанский рабочий-анархист, питерский рабочий 1917 г. (и разве только они?) прекрасно знали, что капиталист — это вовсе не «делающий деньги» для себя и обеспечивающий работой ближних «предприниматель» и «деловой человек», а вор и паразит, все богатства которого нажиты за счет труда рабочих, а потому, по естественной справедливости, должны быть рабочими возвращены себе.

Подобные опирающиеся на чувство справедливости презрение и ненависть к богатым не имели ничего общего с завистью (то, что их смешивают с завистью интеллигентские прислужники капитала, говорит только о самих этих интеллигентских прислужниках, которые могут завидовать третирующим их своим хозяевам — владельцам капиталов и желать самим занять их место, но не могут понять, как возможен мир без хозяев и рабов).

Завидует тот, кто желает занять место того, кому он завидует. Ненавидит и презирает тот, кто хочет уничтожить само это место. Восстававшие крестьяне — общинники и пролетарии первого поколения вовсе не желали сами жить в паразитической роскоши, они хотели уничтожить эту роскошь наряду со своей нищетой.

Рабочий в современной России ничуть не меньше французского рабочего XIX века знает, что им управляет «великий вор, спекулянт и казнокрад» — и куда уж до современных русских воров наивным гобсекам и папашам гранде XIX века! Однако к осуждению подобных «великих воров» примешивается сейчас заметная доля восхищения («Умеют жить люди!»)и раздражения против самих себя, при всем желании так жить не умеющих.