Чтение онлайн

На этом пути, по которому обуржуазивающаяся советская бюрократия пошла с периода перестройки, она не достигла и не могла достичь уровня производительных сил, сравнимого с уровнем таковых в странах Запада (наоборот, уровень производительных сил резко упал). Чего она достигла, так это чудовищного личного преуспеяния и обогащения, патологически-паразитической роскоши, которая показалась бы бесовским наваждением суровым фанатикам времен молодого капитализма и молодого неоазиатского строя — купцам — старообрядцам или сталинским директорам.

В прежнюю эпоху, когда капитализм и неоазиатский строй находились в своей фазе подъема и являлись революционными общественными формациями, они были жестоки и безжалостны ничуть не меньше, чем современный упадочный капитализм. Страдания крестьян, согнанных при «коллективизации» с земли и загнанных на завод, стоят страданий безработных, выгнанных с этого завода, когда производство на нем в 1990-е годы рухнуло. Но в первом случае мы имеем дело с оплаченным чудовищной ценой общественным прогрессом, а во втором — с оплаченными столь же чудовищной ценой упадком и деградацией.

Сталинский директор имел право искренне верить, что создает великую страну и даже строит социализм (и он действительно закладывал фундамент социализма в том смысле, что создавал развитые производительные силы); современному нуворишу не на что сослаться для своего исторического оправдания, кроме как на жажду барыша и наживы. Перефразируя полуфеодального — а потому субъективно резко антибуржуазного — реакционера XIX в. Константина Леонтьева: рабочие и крестьяне, недоедая и выбиваясь из сил, работали, ученые изобретали, поэты мечтали, герои шли на плаху, чтобы в конце концов на мерседесе приехал некто в бордовом пиджаке, сгреб все себе в карман и провозгласил: «Ша! История закончилась!»

И действительно, если хозяин, т. е. трудовая масса, за счет труда и мук которой разыгрывалась и разыгрывается трагедия всемирной истории, в конце концов не предъявит свой счет тем, кто обильно и роскошно пировал в разгар чумы, тогда род людской жизни не заслуживает — и жить не сможет…

Буржуазия не является единым сознательным субъектом, и переход от неоазиатской общественно-экономической формации к государственно-монополистическому капитализму на территории СССР в 1985–1991 гг. произошел не вследствие заранее разработанного плана, но методом тыка, явился результатом столкновений и борьбы разных групп, течений и настроений советской обуржуазивающейся бюрократии.

Ситуация, когда господа дерутся между собой, выясняя, как лучше драть шкуру со своих рабов и кому должна достаться бóльшая часть этой шкуры, — такая ситуация при прочих равных условиях много благоприятней для борьбы рабов против господ, чем ситуация, когда господа дерут с них шкуру вместе и дружно. Пока господа выясняли, в каких формах и с какой скоростью переходить к «рынку и демократии», они, отвлекшись на подобный междусобойчик, поневоле утратили контроль над своими рабами. И рабы не замедлили этим воспользоваться.

Первым массовым рабочим выступлением нового периода стала шахтерская забастовка летом 1989 г. Во время этой забастовки во многих шахтерских городах создалась ситуация фактического двоевластия, наряду с прежней бюрократической властью возникла власть стачкомов. Эти стачкомы осуществляли рабочий контроль над производством и распределением, запретили продажу алкоголя и организовали рабочие дружины для борьбы с преступностью. Этими рабочими дружинами в Донбассе было раскрыто несколько банд, долгое время занимавшихся квартирными кражами [см. 233, с. 243. Подробнее о двоевластии во время шахтерской стачки 1989 г. см. 204, с. 84–85].

В обращении созданного на основе шахтерских стачкомов Союза трудящихся Кузбасса, принятом в ноябре 1989 г., говорилось:

«Товарищи!

Несколько месяцев назад шахтеры и металлурги, строители и транспортники, служащие и интеллигенция, пенсионеры и молодежь вышли на улицы, чтобы сказать решительное „нет“ прошлому; нет! — административно-командной системе; нет! — пренебрежительному отношению к нуждам народа; нет! — социальной несправедливости; нет! — отступлению от социализма…

Союз трудящихся Кузбасса — выражение решимости народа взять дело перестройки в свои руки… Хотим доказать, что способны не только трудиться на полях и в забоях, но и, когда это необходимо, брать на себя всю полноту ответственности. Ответственности за труд и быт наших жен и матерей, за счастливое детство наших детей, за обеспеченную старость наших родителей, за чистоту воздуха и рек нашей большой и малой родины, за судьбу социализма в нашей стране.

…Наши принципы: фабрики и заводы — рабочим, землю — крестьянам, средства и продукты производства — трудящимся, Советам — истинное народовластие, с КПСС — сотрудничество в решении хозяйственных и политических задач» [268, с. 150–151].

Не мудрено, что уцелевшие с доперестроечных времен старые марксисты — подпольщики, а равным образом появившиеся в небольшом количестве молодые марксисты могли иметь надежды на грандиозные перспективы нового рабочего движения в России, надежды, о которых говорится в приведенном выше высказывании А. Гусева. Уже известный нам герой новочеркасской забастовки Петр Сиуда говорил в 1988 г.:

«Я не думаю, что трудящиеся пойдут за теми, кто хочет реставрации капитализма… Да, трудящиеся разочаровались в коммунистической партии, не верят ей… Но в массе своей они верят делу революции, делу наших отцов…

Понимаете, трудящиеся все-таки верят большевизму… Они интуитивно верят, что здоровое развитие нашей страны должно происходить на социалистической основе. Это их классовый инстинкт» [470, с. 49–50].

Однако все подобные надежды оказались жестоко обмануты. События в который уж раз показали, что «классовый инстинкт» — вещь необходимая, но явно недостаточная, и что для ведения классовой борьбы необходимо классовое сознание, которое, хотя и невозможно было бы без опоры в соответствующем классовом инстинкте, но все-таки отнюдь не сводится к рефлекторному «вздоху угнетенной твари».

Борющимся в 1989–1991 гг. пролетариям было присуще чрезвычайно спутанное и неясное сознание — куда более спутанное и неясное, чем борющимся пролетариям 1959–1962 гг. Стремление вновь обрести человеческое достоинство и взять на себя всю полноту ответственности парализовывалось рыночными и демократическими иллюзиями, надеждой, что достичь человеческого достоинства и подлинной свободы можно будет посредством введения «рыночной экономики» и «парламентской демократии», которые на самом деле согнут трудящихся в еще более крутой бараний рог.

В уставе Союза трудящихся г. Инты, принятом в начале 1990 г., среди главных целей этого Союза было названо «Содействие передовым политическим взглядам, учет многообразия идей и форм экономического развития, основанных на принципе „Свободное развитие каждого есть условие свободного развития всех“» [562, с. 358].

Если для Маркса в свое время необходимым условием общества, в котором «свободное развитие каждого станет условием свободного развития всех», было уничтожение товарного производства с присущими ему «многообразием идей и форм экономического развития», то наивные шахтеры искренне верили, будто «свободное развитие каждого» будет обеспечено введением «рыночной экономики» и «свободы частной инициативы». Очень скоро им предстояло чрезвычайно болезненно в этом разочароваться…