Чтение онлайн

То есть Минкин (Минкина видели когда-нибудь?) говорит о двух субъектах кавказской национальности… Потому что он обезумел. Он рехнулся от ненависти. Ему сказать уже нечего. Он ищет аргументы у подворотни. А вот это и есть то, ради чего я и хочу это обсуждать. Бог бы с ним, с Минкиным, — невелика птица. Но ведь это некий класс ищет аргументы в подворотне, в последней подворотне, то есть в самом низу — в люмпене, где угодно еще. Эта элита понимает, что если она еще и сможет схватиться за что-нибудь массовое, то за предельную низость.

Каждый из тех высоколобых, респектабельных, кому Минкин все это адресует, должен это прочитать и сказать: «Тьфу, вот это и есть то самое „г“, о котором так много говорит Минкин». Но Минкин это говорит, потому что он не для элиты это пишет.

Он пишет это, во-первых, потому, что он обезумел, он уже политически — в Кащенко.

И, во-вторых, он пишет потому, что ищет связь с подворотней. Потому что нет никакой другой связи, и тогда нужна связь хотя бы с подворотней. И плевать, что эта подворотня потом сделает с самим Минкиным, — сейчас надо ее разбудить.

Минкин говорит: «…дерьмо…привлекательно. Но не для всех. Мухи стремятся, а пчелы — нет. А мух … больше, чем пчел».

Это очень важная философия. Она подразумевает, что все, кто сейчас слушает эту передачу, — мухи. А Минкин и подобные ему — пчелы. Это — расизм. Если сначала в тексте чуть-чуть присутствует расизм буквальный («кавказской национальности»), то ниже присутствует расизм еще более опасный — тот самый классовый экстремизм, по поводу которого так сетовали недавно некие высокие должностные лица. Вот он — в чистом виде! Это разделение людей на мух и пчел. Это подготовка новой идеологемы. Конечно, абсолютно гностической, как мы все понимаем.

«— Но миллионы смотрят!

— Ну и что? Миллионы курят, миллионы пьют — это не дает морального основания пропагандировать курево и пьянку. Зато дает корыстное основание.

Наличие уродских проблем не означает, что надо пропагандировать уродов… предоставлять эфир».

Значит, если большинство народа поддерживает определенную позицию, то они уроды и им надо заткнуть рот. И все это надо называть демократией!

А вот третий пункт, в котором автор встает на позиции расизма. Чуете? Это все не случайно.

«Поклонников Кургиняна так же невозможно переубедить, как невозможно переубедить педофила. Только кастрировать… (То есть расстрелять. Поклонников Кургиняна невозможно переубедить — их можно только расстрелять. Или интернировать. — С.К.). Да и то желания могут остаться прежними, только задор пропадет. (Убить, сжечь в топках… — С.К.). И ничего обидного для Сванидзе … нет. С наперсточником играть нельзя… А зачем эта передача в эфире?» (По-видимому, Кремль хочет социализма… очень сильно… И потому… — С.К.)

«…зачем давать эфир уроду? Бешенство существует. Но бешеную собаку ни в какую радиостудию не приглашают. (То есть „ее пристреливают“ — вот до какой степени сошли с ума, испугались, потеряли рассудок, взбесились; вот что воет внутри, как только теряют поддержку, как только понимают, что время исчерпано; вот какой внутри лютый страх и ненависть, страх нечеловеческий. — С.К.) Проигрыши Сванидзе (добавим: гарантированные проигрыши) не безобидны. Они погружают хороших людей в беспросветный пессимизм, им начинает казаться, что их 1%.

А Сванидзе по радио продолжает (сам слышал) доказывать свою правоту, необходимость своего участия в этой передаче. И приводит пример: мол, не будь этой передачи — люди не узнали бы о деле Ходорковского. Или — не узнали бы, что думает Сванидзе об этом деле. Или — по федеральному телеканалу не прозвучало бы, что думает Сванидзе…

Все, кто хочет знать про дело Ходорковского, — знают об этом много и давно. 90 процентов (или 99) голосующих не на стороне Сванидзе. Значит, он не просветил их, не убедил, напрасно старался».

Понимаете, это и есть такой вопль души, объясняющий, зачем все это нужно. Все эти слова — «Мы слышим звуки одобренья не в сладком рокоте хвалы, а в диких криках озлобленья…» [8] — это само по себе ничто… Мы заставляем определенных людей снять маски, потерять контроль. И они начинают говорить правду. И вот смотрите на эту правду, она очень важна.

«Псалтырь, псалом № 1: „Блажен муж, иже не идет на совет нечестивых и не сидит в собрании развратителей“».

И при чем тут этот псалом, господин Минкин? Блажен муж, который не идет в бордель, чтобы там совокупляться с женщинами легкого поведения, и не идет на пьяную оргию. Но любой пророк, если Вы ознакомитесь с вдруг заинтересовавшим Вас документом, обязательно шел к язычникам, шел к тем, кто не верит ему, и там их переубеждал. Другое дело, что пророк-то мог их переубеждать («глаголом жги сердца людей»), а Вы никого переубедить не можете, потому что сами ни во что не верите, потому что исчерпаны.

И уж если автор Маяковского цитирует («Вам ли, любящим баб да блюда…»)… Можно тоже процитировать в ответ:

И наблюдать, как два слова «живут, жирея», выползают и ползают по страницам газет, очень интересно… Потому что это не просто политический анализ… И даже не просто психоанализ. Это экзистенциальный анализ. И это анализ политического будущего. Все еще не кончено, все еще только начинается.

«Нести слово правды, сеять разумное-доброе-вечное — конечно, да. Но зачем в компании Кургиняна? (В компании, где проигрываешь. — С.К.) Сванидзе, кажется, христианин, значит, понятно, с кого он должен брать пример. Разве Христос выступал дуэтом с идолопоклонниками?»

А как Он выступал? Он вообще не выступал? Никогда ни с кем не спорил? И пророк Исайя не спорил? И вообще никто не спорил? Это ведь, между прочим, смысл прозелитизма. Не будешь ни с кем спорить, не пойдешь к язычникам или к кому-то еще — останешься один. Будешь сидеть и вещать истину сам себе перед зеркалом или, максимум, на страницах газеты, что почти то же самое.