Чтение онлайн

— А может, песню выучим? Хорошая песня. Будем всем взводом петь.

— Давайте, — согласился вожатый. – А я вам помогу…

Перед построением на обед Володя задержал Витьку.

— А я видел, как ты танцуешь. У тебя здорово получается.

Витька опустил голову. Поддерживать разговор, когда топчутся по твоей мозоли, не очень-то хотелось, и Володя, не дождавшись ответа, попрощался с ребятами.

— Ты что? – дернул его за рукав Санька.

— Что? Что? Будто не знаешь. У меня же лысина как сапог натёрта.

— А что Володя?

— Что, что? Будто не ясно. Что и все. Прилетит и на Лидку глаза таращит. Он, наверно, из-за этого в художественную самодеятельность записался. А так заставил бы его кто-нибудь на гитаре перед училищем играть! Никогда не поверю. Скромный больно.

— А что она?

— Что, что? Как над всеми, так и над ним смеётся. Она говорит, — Витька перешёл на шёпот, — что подождёт, пока я вырасту, и только за меня замуж выйдет. А наверно, всё равно врёт. Все они такие. – Витька обречённо опустил голову и, помолчав, продолжил: — А Володя, знаешь, как придёт на репетицию, сядет, приткнётся где-нибудь в конце зала и вперится в неё глазами. Другие вокруг неё, как спутники вокруг Земли, накручивают, анекдотами смешат, на гитарах бренчат, песни поют. А он сидит, как каменный, и только на неё и зырится. А если о нём не вспомнят, так два часа проторчит, пока репетиция не кончится. Ладно, хватит, — отмахнулся от неприятной темы Витька, но тут же вернулся к ней. – Только мне кажется, что она в Евгения Эдуардовича влюблена. Как такого любить можно? Он, наверно, не то, что автомата, мелкашки в руках не держал, только и умеет, что ногами красиво дрыгать.

— Ты что? – остановил его Санька. – Он же преподаватель. Разве можно так?

— Ладно, — отмахнулся Витька. – Пусть живёт. Но если бы не он, никто бы мне лысину не полировал. Вот только бы Лидку не встретил, — уже совсем тихо добавил он…

На вечерней прогулке сержант Чугунов, подобревший от тёплого, может, последнего хорошего осеннего вечера, объявшего Уссурийск, вместо уставного «Запевай!», как-то по-домашнему сказал:

— Галкин, давай нашу! Про десантников.

И тогда над вторым взводом седьмой роты птицей вместо:

«Тверже шаг, ребята,

По земле советской мы идём.

В десанте служим мы крылатом,

И тут нельзя не быть орлом!»

Вспорхнули слова куплета старинной русской песни.

— Вот полк по улицам шагает,

Оркестр так весело играет.

И песню поднял на крыло второй взвод:

Все провожают их толпой

На смертный бой,

На смертный бой.

Сержант Чугунов хотел что-то сказать. Он даже взмахнул рукой, чтобы отменить неположенные куплеты, но тёплый последний вечер над Уссурийском и сплочённый хор голосов второго взвода, который нарочито громыхая подкованными ботинками об асфальт, дружно возрождал некогда потерянные слова, с которыми уходили на фронт русские солдаты, заставили Чугунова опустить руку. Он прибавил шаг и, прислушиваясь, пошёл вровень со вторым взводом. Да и не только сержант, а вся седьмая рота вслушивалась, ритмично колотя по асфальту и не сбиваясь с ноги:

— Вот поезд тронул,

Вагон весь дрогнул,

Прощайте, братцы,

Дай Бог добраться.

Вы не спешите,

А нам пишите,

А на перроне гремит:

«Ура, ура, ура, ура!» -

закончил взвод.

— Рота, правое плечо, вперёд, шагом марш! – скомандовал сержант. – Прямо! – и когда рота окончательно развернулась и уже направилась к казарме, в тишине, нарушаемой ритмичной поступью, прогремело:

— Рота, смирно! За песню второму отряду взвода объявлена благодарность!

— Служим Советскому Союзу! – взлетело над училищем и растаяло в октябрьском, может, последнем тёплом осеннем вечере.

В воскресенье подъём не в семь, а на час позже, в восемь. По привычке просыпаешься в семь, но команды «Подъём!» нет, и ты лежишь и блаженствуешь целый час с закрытыми глазами. Да и сама команда звучит в воскресенье по-особому, тихо и спокойно. И даже сержант Чугунов не торопит сладко потягивающихся и неторопливо одевающихся мальчишек. До построения на завтрак ещё полчаса, и утреннего осмотра не будет.

На этот раз на подъём пришёл старшина.

— До завтрака всем получить пионерскую форму и сложить на стульях.

Санька вспомнил, что вчера после бани к ним заходил Володя Зайцев. Сегодня будет пионерская линейка у памятника Виталию Бонивуру. На линейку придёт партизан, участник гражданской войны. Володя называл его фамилию, но Санька не запомнил. С фронтовиками и участниками гражданской войны встречались не в первый раз. Да и у Саньки дед в гражданской и Отечественной воевал, а отец фронтовиком был. И ещё Володя говорил, что должны прийти на линейку пионеры из соседней школы, и что потом будет концерт и день открытых дверей. Он сказал, что Витька будет отплясывать будёновца, и надо будет его поддержать. А когда он ушёл, Витька то ли с обидой, то ли с досадой прошептал:

— А сам петь не будет. На репетиции ни одной песни не исполнил. Только на Неё и смотрел.

В белой пионерской рубашке с короткими рукавами Саньке было неудобно. Ему казалось, что руки его утончились и уныло выглядывают из широких рукавов. От этого кожа стянулась в гусиные бугорки. Рядом Витька, толкаясь и всем мешая, растирал кожу. И лишь окрик: «Суворовец Шадрин!» заставил его вытянуться и приподнять голову.

Когда седьмая рота двинулась к клубу, там у памятника Виталию Бонивуру заняли свои места шестая и пятая. Напротив, в белых передниках и белых бантиках краснели и улыбались девчонки. Гражданских мальчишек почти не было видно. Они стояли в задних рядах и не выглядывали. И вообще, школьники как-то неестественно замерли в строю. В шеренгах суворовцев движения было больше.

В рядах школьников выделялись старшеклассницы с комсомольскими значками.

«Наверно, пионервожатые», — подумал Санька. И вдруг его взгляд , как стрелка компаса к магниту, повернулся к удивительно голубоглазой и светловолосой , какой-то солнечной девочке.

Она улыбнулась, и этой улыбке на лице было подчинено всё, кроме глаз. А они, казалось, кого-то искали.

Санька поймал себя на том, что не может оторвать взгляда от неё. Такое с ним происходило впервые.

— Это Лидка, — шепнул Витька. И Санька, сначала благодарный за то, что тот помог ему выйти из этого непонятного состояния, вдруг почувствовал неловкость: зачем он так глупо уставился на незнакомую ему девушку.

Он оглянулся, не заметил ли ещё кто-нибудь. Но все были заняты своими делами: смотрели на школьников, как на пришельцев из другого мира, забыв, что недавно были такими же, перешёптывались и просто толкались.

— Красивая? Да? – ещё ближе приблизился к нему Витька.

И то ли от Витькиного участия, то ли от действия непонятной силы притяжения, которая не подчинялась ему, у него с выдохом выплеснулось:

— Да! – снова он оглянулся. Не услышал ли кто?

— То-то, — шепнул Витька. – Я тоже красивей не видел. Даже Любовь Орлова не такая…

— Какая? – сначала не сообразил Санька, а потом согласился: — Да, верно.

— Вот на неё Володя и смотрит целыми репетициями. Вон, посмотри туда, — вдруг перевёл взгляд Витька. – Глянь, та малюсенькая, с косой… На тебя зырится.

— С чего это на меня? – покраснел Санька.

— Потому как если бы на меня, я бы ей давно язык показал. А рядом с ней Танечка, с которой танцую. Вот эта на меня уставилась, — сказал Витька и высунул длинный, как банан, язык.

Но Танечка не обиделась, а погрозила Витьке пальчиком.