Чтение онлайн

— Куда тебя?

Веня постучал ребром ладони по трубе, вспоминая рыжего Костю Лунькова с покатыми, как у бутылки, плечами (теперь-то он получит свою трубу), и ответил:

— В больницу, где ремонтируют такие железки.

Шофёр всё понял, и машина тронулась.

Когда они выехали на широкий мост, Веня оглянулся и проводил взглядом уплывающую гостиницу, окна которой переливались на солнце. Ему показалось, что в этих окнах поблёскивают серебряные колокола, готовые вот-вот зазвонить. Но звона ой не услышал.

Ничего, успокоил он себя, ничего страшного. Они ещё зазвонят для меня в посёлке Роз. Они обязательно зазвонят, как зазвенели в тайге для синеглазой Лены и бородатого Женьки. Всё только начинается. Всё ещё впереди.

И если вам двадцать два, а потом двадцать пять и больше, вы можете услышать такой звон и в пении цветов, и в шёпоте звёзд, и в жужжании резца, и в маленьких буквах, рождающих стихи на страницах. И если кто-нибудь скажет вам, что это всё чепуха, мелочи жизни, не верьте. Заклинаю вас, не верьте! Главное в жизни слагается из таких мелочей.

Каждый город не только строит новое, но и чинит старое. Этому люди научились давно. Наверное, с той поры, когда из крапивы был сделан первый мешок, а из разного утиля — калоши. Можно купить новое пальто, а ведь можно и не покупать, перелицевать его и с чистой совестью выдавать за новое. На разницу же тогда можно купить жене новое пальто или сыну велосипед. Практично.

Такие практические люди являются постоянными клиентами разных ремонтных мастерских.

В одну из таких мастерских по ремонту металлоизделий и отвёз Веню на своей машине Наденьте боты.

В небольшой комнате, в которую вошёл Веня со своей трубой на плече, была собрана роскошная, неподражаемая коллекция различного железного хлама, ещё бытующего на периферии, и самых последних творений человеческого разума, не оправдавших своей гарантии, выданной бесплатным авансом. Откровенно говоря, этот бесплатный аванс подводит людей не только на востоке.

В мастерской на полках, может быть по чистой случайности окрашенных в радикально чёрный цвет, стояли кастрюли и самовары, дедушкин патефон, которому, видно, больше не суждено было издавать никаких звуков, и магнитофон «Мелодия», который могла постичь та же участь, ржавые ножницы, сломанные портфели, ремни и подтяжки, древнее охотничье ружьё, из которого было страшно стрелять (вот пойдёшь с таким ружьём на охоту, и чем эта охота окончится, сказать трудно), будильники и ключи, ведро, испачканное в нитрокраске, очки, балалайка без струн и ослепительно белый холодильник «ЗИЛ», чайники и термосы, из которых не пили, тазы, из которых не умывались, ручки от дверей и новый пылесос «Чайка», хозяйственные и женские сумки, которые не закрывались, швейные машины, которые шили со свистом или совсем не шили, спиннинги, зажигалка из гильзы, карманный фонарик и карманный приёмник, десятка два утюгов.

Пахло жжёной канифолью и гуталином.

Среди всех этих вещей, находящихся на излечении в мастерской, за хрупким столиком на алюминиевых ножках — за такими столами в кафе-автоматах едят сосиски и пьют из толстых кружек хмельное пиво — сидел лохматый загорелый старик.

У него был тонкий длинный нос крючком, который почти касался бескровных губ, седые виски и толстая байковая рубаха в зелёную клетку. Старик с мрачным видом копался в дряхлом старом зонтике. Своим крючковатым носом и серьёзным видом, несуразной причёской и серебряными висками, маленькими усталыми глазами, какими-то плоскими и очень грустными, он напоминал Гоголя.

Если этого старика снять в фас и профиль, подумал Веня, а фотокарточки повесить на стену рядом с портретом Гоголя, то между ними будет очень много общего.

Веня положил на стол трубу и сказал:

— Мне очень срочно, отец. Спешу.

Лже-Гоголь отложил в сторону чёрный зонтик, молча кивнул и так же молча принялся осматривать трубу.

У старика были удивительные руки. Его тонкие сухие длинные пальцы сразу бросались в глаза. Может быть, у Рихтера вот такие пальцы? Они казались специально вытянутыми, чтобы охватить целую октаву, бледными, нервными, с мягкими пухлыми подушечками, накрытыми белыми ногтями. Пальцы постоянно двигались по трубе, не останавливаясь ни на одной царапине, будто ощупывали её душу, а не скользили по ней в поисках дефекта, и вдруг неожиданно замирали, прислушиваясь к металлу, и двигались дальше.

Лже-Гоголю было, конечно, за шестьдесят. Работы у него было много, и работать ему было трудновато. Это Веня отметил сразу. Но старик обладал удивительным свойством — он умел из старых вещей делать новые, и, наверное, все хозяйки в округе были его клиентами.

Старый мастер быстро понял, какой болезнью заболела труба и чем нужно её лечить, и принялся за работу.

Тем временем Веня взял табуретку и уселся поближе к старику, решив с ним поболтать.

Потравить баланду со стариками — истинное удовольствие. Имея за плечами прожитые полвека, человек знает такую пропасть страшных и весёлых приключений, непридуманных рассказов, столько человеческих характеров прошли через его жизнь, да и сам он побывал в различного рода переделках, что, услышав только совсем немного из такой жизни, начинаешь вдруг понимать, что твои мальчишеские ребусы и гипотезы оказываются такими простыми и ясными.

— На пенсию скоро, отец? — спросил Веня.

— Да можно было бы.

— Дети и внуки, поди, никак не дождутся?

— Таковых не имеется,

— Бобыль, выходит?

— Выходит, так.

— Ну и как?

— Да так-сяк, нашим-вашим давай спляшем.

Разговора не получилось. У Лже-Гоголя был низкий хриплый голос, полный безразличия и тоски. Должно быть, толковать за жизнь он не был охотником, имея на то свои причины.

Но Веня не любил молчать и не считал, что молчание — золото. Он снова посмотрел на старика и, решив, что надо начинать разговор с другого конца, сказал:

— Ты, отец, на Гоголя похож.

Старик неторопливо отозвался, продолжая возиться с трубой:

— У каждого свой запас, у кого — пиво, у кого — квас. Я, почитай, давно бы знаменитым стал. Только люди у нас какие? Каждый думает о своей шкуре.

Веня никак не ожидал, он даже и не мог подумать, что разговор вдруг обернётся таким образом, и поэтому не знал, что ответить.

А старик и не ждал ответа, возвращая своими удивительными пальцами трубу к жизни. Он горько вздохнул и продолжил свою незаконченную мысль:

— Не дают мне хода. Не хотят. Наплевать им на меня и на всё на свете. Что я для них? Соболь без шкуры.

И он снова вздохнул, словно искал у Вени сочувствия.

А как Веня мог ему посочувствовать? Ему почему-то показалось, что старик шутит, и он несмело улыбнулся.

Лже-Гоголь понял Венину улыбку по-своему. И сразу же его глаза вспыхнули, как зажжённые свечи в темноте комнаты, и голос задрожал, зазвенев от негодования:

— Смеёшься?

— Мне показалось…

— Смеёшься? — не слушая никаких возражений, грозно спросил старик и отодвинул трубу в сторону на край стола. — Не веришь?

Меньше всего в этом хриплом низком голосе было угрозы. Он был наполнен глухой обидой, зашифрованной тоской, светившейся в его усталых глазах.

Лже-Гоголь медленно, словно ещё не решившись, достал из ящика, стоявшего на столе, толстую пачку бумаги и спросил Веню:

— Ты откуда?

— Я? — машинально повторил Веня. — С Лисьей горы. Слышал? Трассу тянем. А к вам, батя, в город на побывку приехал.