Чтение онлайн

— Ведь хозяин тебя убьет… Из своих рук убьет.

— Ладно. Не твоя забота! — весело отозвался Барчуков. — Ты только скажи: ныне, мол, в ночь жди к себе Степку и не бойся.

— Да как ты попадешь к ней, парень?

— Это мое дело, Настасьюшка.

— Не хорошо это, парень, к девицам ночным делом лазать.

— Напротив того, очень хорошо, раскрасавица ты моя — весело и шутливо воскликнул Барчуков. — Поди, и ты рада была бы, коли б какой парень, не глядючи на твое рыло и годы, полез к тебе ночным-то делом? Ну, прости родная моя. Упреди Варюшу, не забудь!

Барчуков ласково треснул женщину по плечу и бодро, весело, напевая и чуть не припрыгивая от довольства, пошел на свой постоялый двор.

Богатый купец Клим Ананьев был «ватажник», или владел учугами [2] на Волге, т. е. занимался рыбным промыслом и отпускной торговлей рыбой во все края, и в Русь, и за Каспий.

На улове и на торговле рыбой держалась вся Астрахань. В этом состояло все ее богатство, и ради этого промысла город стал центром оживленного обмена всяких товаров с Русью и с соседями татарами, персами, армянами и турками. Если бы не рыба в изобилии и не целые караваны ее, отправлявшиеся сухим путем и морем, то не было в городе и трех каравансераев, не было бы сотен всяких купцов с разным товаром, как из Хивы, или из Тегерана, так и из некоторых христианских государств Европы.

— Рыбой Астрахань богата, но рыбой и жива, — говорили умные люди. — Засни вся рыба на Волге, и запустует Астрахань.

В Астрахани было не более двадцати ватажников, владетелей рыбных промыслов, и поэтому все они были наперечет, все богаты, уважаемы и все пользовались всякими льготами от властей. Двое из ватажников, купцы Лошкарев и Кобяков, были далеко известны за пределами Астраханской округи, так как у них у каждого ватаги рабочих батраков доходили до цифры в полторы тысячи человек, что давало понятие и о количестве их учугов. Обороты всех ватажников были огромные, и миллионы пудов соленой рыбы расходились из Астрахани по всему свету. Существовала басня-шутка, доказывавшая значение этого торгового центра. Присказка говорила так:

«Пришла ватага на речку… Берег от берега не видать… Что та за речка? Догадай, умный человек? Поймала ватага рыбы столько, сколько звезд на небе, просолила и разослала от себя… Одну рыбку съел царь на Москве, одну шах персидский, одну султан турецкий, одну хан хивинский, одну хан крымский, одну армянский патриарх, одну греческий, десять рыбок съели христианские короли и королевичи, двумя рыбами подавились калмык и ногай. Из какого города рыбки те были, умный человек, догадай»?

Разумеется, и глупый человек не только знал, что речка та — Волга, а город тот — Астрахань, но знал даже, почему все рыбу ели благополучно, а калмык с ногаем рыбой подавились.

Присказка шутила насчет калмыков и ногайских татар в отмщение за вековую борьбу с ними из-за промысла на Волге, берега которой принадлежали обеим сторонам. Ссоры и драки эти иногда переходили в настоящие сражения.

Не раз случалось православному войску выходить в поход сражаться, под начальством воеводы, с калмыцкими и ногайскими ордами из-за учугов ватажников. Русь всегда побеждала татарву. И если разные злоупотребления и нападения татар на Волге, по отношению к ватажным рабочим, на время прекращались, то драки шли своим чередом, ежедневно, изо дня в день, из года в год, даже из века в век.

Ватажники были рыботорговцами по наследству от деда и отца к сыну, из рода в род.

Ватажник Лошкарев считал, что его учуги принадлежат роду Лошкаревых со времен покорения Астрахани, когда Грозный «сюда русских людей насадил».

— Первая белуженка, что скушал царь Грозный на Москве, была Лошкаревская! — говорил, хвастаясь, богач-ватажник.

Дед Клима, Антон Ананьев, первый разбогател и увеличил свою ватагу до двух сот человек. При отце Клима учугов было уже больше, а сам Клим довел свою ватагу до полтысячи человек рабочих и гордился этим.

Ватажниками и их делами интересовалась вся Астрахань, и поэтому теперь многие семьи поглядывали на двор и дом Ананьева с намерениями особого рода.

У Клима не было сына, было одно время лишь три дочери, из которых осталась в живых одна… Жениться Климу, вдовцу, вторично было уже поздно, да и хворать он уже начал. Следовательно, единственной наследницей и владетельницей многих учугов на Волге и всего торгового оборота, представительницей торгового промысла и почетного положения в городе, будет одна Варвара Климовна, одна Варюша.

А она к тому же еще и красавица собой писанная, не хуже иной царевны красоты, о которой в сказке сказывается… Кто же станет для нее Иванушкой счастливым? Кого же судьба угораздит ее пленить или отца умаслить, чтобы Ананьевские учуги в другой купеческий или посадский род перешли.

Немало об этом толковали и заботились многие родители, у которых были сыновья, Варюше в женихи подходящие.

Немало свах и сватов засылали к Климу купеческие и посадские сыны — и недоросли, и вдовые, и молодые, и пожилые.

Клим сначала гонял всех, так как его единственному дитятке, Варюше, не было еще полных пятнадцати лет. Ананьев не хотел выдавать дочь замуж ранее 17-ти, хотя оно и не было в обычае так долго ждать. Клим твердо был уверен, что и его покойница жена померла раньше времени оттого, что раньше времени выдана была за него замуж, всего 14-ти лет. Так ему бывший архиерей Самсон смерть его жены объяснил, а он умница и восседает уже ныне астраханским митрополитом.

Подросла, наконец, красавица, но относилась ко всем сватам и свахам равнодушно. У нее только и было заботы, как бы побегать по отцовским баштанам и чаирам да фруктов поесть в волю, дынь или винограду. Кроме того, она любила воду до страсти, но не ради питья ее, а ради катанья по ней. Вырваться из дому, сесть в лодку, и махнуть далеко, хоть на самый Каспий, раздольный и бесконечный, и покачаться на его волнах — было ея единственной страстью. Часто охала и сожалела девица, еще девочкой, зачем она не уродилась парнем, пошла бы в ватагу рыбу ловить на Волге. А еще того лучше — не ловить, а возить по Каспийскому морю к нереидам.

— Да, будь я парень, была бы я матроц! — говорила и хвасталась Варя своей мамушке:- И какой бы я была матроц! Не хуже хваленых грецких матроцов. Одна бы с кораблем управилась. Ей-Богу!..

— Да, обида, дитятко, — шутила ея мамка Матрена, теперь умершая, — что матроцы есть, а матрочих нету. Будь на свете матрочихи, мы с тобой убежали бы из родительского дома, да на какой грузинский, аль армянский корабль нанялись… То-то бы чудесно было. Всякий-то день нас с тобой стягали бы да драли кнутьями корабельными.