Чтение онлайн

В Коломне было шумно и людно во всякое время, но особенно ранней весной и осенью. По весне вздувались реки, Ока делалась многоводной, перевозы удлинялись, и на обоих берегах реки скапливались торговые караваны. Осенью же во время больших ярмарок они копились сами по себе, потому что их просто не поспевали перевозить.

Апрель выдался мокрый, тёплые ветры не успели высушить землю, и у перевоза, где толкались тысячи ног, стояло жидкое месиво. По ночам оно ещё застывало, а утром с началом движения быстро распускалось вновь. Правый, южный берег Оки был забит увязшими повозками — у исхудавших за зиму низкорослых степных лошадей недоставало сил, чтобы дотащить их до уреза воды. Над перевозом стоял неумолчный крик людей и животных. В одном месте, чуть в стороне от главного съезда, он был особенно сильным: в грязи прочно засел цыганский табор. Горластое племя яростно топтало холодную грязь, безуспешно пытаясь помочь измученным лошадям. Но всем было мало дела до бедняг: едущие торопились перевезтись со светом, с тем чтобы не остаться на ночь на неухоженном месте, а перевозчики сами не успевали разгибать спины, с лихвой отрабатывая на долгое зимнее лежанье. Артельный Аким не давал им никакой передышки, сразу же направляя очередника в освободившуюся лодку. До ночи оставалось совсем немного времени, когда к нему подскочил запыхавшийся парнишка:

— Дядь, а дядь, тама новый караван на подходе, вроде посольский.

Аким встрепенулся: такой выгодный перевоз нельзя упускать, и он поспешил навстречу.

Московское посольство возвращалось из Крымского ханства. До окончания долгого пути оставалось всего несколько дней, и у людей был радостный настрой. Видя, что светлого дня остаётся мало, возглавлявший посольство Василий Верейский решил поначалу устроить ночлег на правом берегу и перевезтись поутру. Но посольские стали роптать: не можно-де нам на басурманском берегу оставаться, когда наш рядышком, дозволь, князь, к родной землице нынче же припасть. И подошедший артельный староста поддержал:

— Коли подмогаете моим ребятам, нынче же и перевезёмся.

Только стали готовиться, снова парнишка дёргает Акима за полу намокшего кафтана:

— Дядь, а дядь, ещё один караван, и опять посольский.

Вслед за ним прискакал татарский всадник:

— Слышь, бачка, лодка давай, ехать нада.

Отмахнулся Аким:

— Нынче уже не можно, завтра с утра.

Татарин заругался, плетью замахал:

— Мы — царский посол, нам путь всегда чистый.

Такие споры на перевозе обычны, влезать в них старосте не было никакого резона, и Аким указал на москвичей:

— Они тож послы, договаривайтесь промеж собой.

Татарин к ним, кто-то сразу же сунул кукиш ему под нос:

— Нюхни и послу своему передай!

А коня так огрели, что тот прыснул как ошпаренный и унёс обозлённого седока. От нового посольского каравана сразу же прискакали всадники. Они были злы и решительны, но и москвичи уступать не собирались. Изрядно вышло им истомы на чужой земле, и здесь, у родного порога, с радостью посчитались бы они с басурманами. Обе стороны стояли друг против друга, держась за сабли. Перевозчики, не обращая внимания на остальных, сгрудили свои лодки у водного уреза и лениво перекидывались словами:

— Эк буравят друг дружку, щас бодаться учнут.

— Татарцы-то пошустрее будут.

— Ничаво, у наших лбы покрепче, вишь рожи какие сытые.

— Дык посольские, известно...

Василий собирался было уже грузиться на первую лодку, однако счёл нужным вмешаться. Поднялся на берег и грозно сказал татарам:

— Я — посол московского государя, почто разбой творите и имя своего хана позорите?

От них отделился пожилой татарин в пышном лисьем малахае, лицо которого показалось Матвею знакомым по прежнему пребыванию в Орде.

— Я — Аппак, подручный большого посла. Мы спешно едем в Москву с царским словом. Вели своим людям освободить дорогу.

Василий зло рассмеялся:

— Не привычны мы к таким уступам. Придётся твоей мурзе грязь за нами месить!

— Аппак потянулся к сабле, Василий тоже. Неминуемой драке помешал невесть откуда выскочивший Матвей. Он вклинился между ними и быстро заговорил:

— Посольским людям не пристало горячиться. Государи посылают нас для мира, но не для боя. Договоримся... — потом отвёл Василия в сторону и сказал: — Ты, князь, иди к реке и начинай перевоз. Нечего тебе свой посольский чин о всякий сброд марать, мы уж тут сами разберёмся.

Вернувшись к Аппаку, он поинтересовался:

— И что за спешное дело ведёт вас в Москву?

Тот презрительно усмехнулся:

— Мы скажем об этом вашему Ивану.

— А ты скажи мне, если хочешь, чтобы уступили дорогу. У нас тоже дела немалые — от крымского хана идём. Взвесим важность наших дел, и, если найдётся, что ваше важнее, начнёте перевоз первыми.

Аппак напыжился:

— Дело нашего хана всегда важнее, ибо он ваш господин.

— Здесь другие законы. Сколько вам нужно лодок?

Аппак задумался.

— Десять, — сказал он не очень уверенно.

— А нам двадцать. Если не договоримся, все вы тут с важным своим делом и останетесь.

Аппак оглядел грозное московское воинство — их, пожалуй, действительно многовато.

— Ну ладно, — он наклонился к Матвею, — скажу тебе, всё равно раньше нас в Москву не попадёте. Мы ханскую басму везём. Вызывает наш хан князя Ивана к себе в Орду с ясаком за многие годы. Большой будет ясак, для сбора нужно много времени. Если не поспешим, как Иван поспеет к сроку?

«Жидковато посольство для такого важного дела, — подумал Матвей, — или у басурманцев ещё что-то на уме?» Глянул вдаль, где в окружении свиты вздымался горою важный Мустай, и сказал:

— Кто это у вас ныне в послах? Не могу признать...

Аппак назвал, но особой уважительности в его голосе не услышалось.

— Что ж, у вас поважнее кого не сыскалось? — удивился Матвей. — Ты сам вроде бы и знатнее, и умнее будешь.

— Что болтаешь? — неожиданно выкрикнул Аппак, будто получил укол в кровоточащую рану. — Дорогу давай!

— Подожди, пусть князь отъедет, — сказал Матвей. — Он у нас строгий, ни за что не отступится. И твой, наверное, такой же. Ещё бы — вся честь у него!

— У меня чести не меньше, — буркнул Аппак.

— Почему же тогда не ты посол?

— Потому что для нашего посольского дела ни чести, ни ума не надобно.

А чтобы не сомневался надоедливый москвич, похвалился Аппак тем, как их в Москве встречать и чтить должны — по старому Батыевому обряду. Ещё и прикрикнул под конец.

— Коли с такой грозой, то ступай вперёд, — согласился Матвей и обернулся к своим: — Эй, ребята! Повёртывай с перевоза, ночевать тута будем.

Среди посольских прошёл глухой ропот, но Матвей был настроен решительно, и караван стал нехотя тесниться в сторону. К нему подъехал Семён — он уже успел залечить раны, полученные в крымском деле, — и недовольно сказал:

— Негоже перед басурманцами шею гнуть, государь осердиться может, да и Васька ругаться станет.

— Это верно, — вздохнул Матвей, — у него под языком словно яд аспиднин положен, ну да мы к его ругани привычны. Ты, Сеня, подмогни-ка вон тем беднягам, — указал он на всё ещё мучающихся у застрявших кибиток цыган, — если нужно, людей возьми. — Семён повёл могучими плечами, выражая обиду. — А после пришли ко мне ихнего старшого, у меня к нему разговор будет.