Чтение онлайн

— Господь-судия! Виждь моё смирение, виждь и скорбь мою!.. Делайте, как сказано нечестивым, и молитесь, чтоб сподобил вас Господь на послушание.

И вот в назначенный день, 23 апреля, зашлась Москва колокольным звоном. Был объявлен повсеместный сбор, по которому именитые шли в Кремль, а чёрный люд растекался но посадским соборам. В этот день запирались лавки и мастерские, дабы не отвлекать народ от соборных дел, но площади и торговые ряды не пустовали, ибо их предписывалось занимать запосадским людом и жителями окрестных деревень. На пути следования послов стояли обычно дворовые и ратные люди — их прилично случаю одевали и научали крику.

День выдался солнечный и приветный, трава быстро растекалась по земле, а деревья брызгались листвою. Соборная площадь в Кремле заполнялась с раннего утра. По святцам надо было чтить в этот день Георгия Победоносца — одного из самых любимых на Руси святого. Люди радовались теплу и небесной синеве, обменивались присказками:

— Слава те Господи! Пришёл Егорий, так теперя весне никуда не деться!

— Истинно, Егорий завсегда землю отмыкает: вишь, трава полезла.

— Я нонче не сдержался, скинул отопочки, по траве прошёлся, так, веришь ли, ноги росой покропил...

— Чего ж не верить, известно: Егорий росу на землю спускает.

— Вскорости благословит нас Господь травяным обилием, ибо замечено: коли Егорий с теплом, так и Никола [24] с кормом.

Наконец свободным остался лишь неширокий проход, выложенный скарлатным сукном, по краям которого стояла бережённая стража, назначенная для охраны посольства. Но люди всё прибывали и прибывали.

Солнце разъярилось не по-весеннему. Недаром говаривали: заегорит весна, так и зябкий мужик шубу с плеч долой. Но касалась поговорка только мужика — именитые и в духоту пялили на себя по две, а то и по три шубы. Даже те, кто поизносился за зиму, гордо щеголяли в заёмных шубах, ибо показаться без них, голью, считалось неприличным.

Соборная площадь гудела многолюдьем и звоном колоколов обступивших её храмов. Среди них высилась каменная громада Успенского собора, ещё не открытого, но уже построенного и готовящегося к скорому освящению. Он привлекал общее внимание, ибо такого чуда в Москве до сих пор не бывало. Люди дивились красоте и добротности работы. Удивляло всё: серый камень невиданной гладкости, его умелая кладка, строгое и в то же время причудливое обрамление окон и входои, изящный пояс, тянущийся по середине строения, безукоризненные линии золотых главок. Казалось, сказочный богатырь вышел на площадь, подпоясался дорогой плетёнкою и, постояв, крепко врос в землю, ибо без этого храма знакомую Соборную площадь уже никто не представлял. Но к гордости москвичей, ставших обладателями этого благолепного исполина, примешивалось и чувство досады: опутала его ноги кровавая дорожка, по которой должны были проехать ордынцы, требующие почётной встречи. Ходили слухи, и их поддерживали шныряющие в толпе люди, что обычный порядок встречи иноземных послов будет на сей раз нарушен. Что ордынец подъедет чуть не к самому красному крыльцу и что будто великий князь встанет у его стремени и выпьет чашу с ихним сатанинским напитком, который подобен хмелю, ибо берётся от бешеных кобыл. И говорилось такоже, что, когда начнут читать царскую грамоту, все во дворце и на Соборной площади должны будут пасть на колени и стоять до той поры, пока не кончится чтение. А почнёт кто противиться, ордынцы конями стопчут али забьют своими плетьми, имя которым нагайки.

У стен Успенского собора, откуда начиналась красная дорожка, велено было стоять московскому посольству, прибывшему от крымского хана Менгли-Гирея. В этот день ему назначили первое представление великому князю. Предполагалось, что оно произойдёт по окончании приёма ордынского посланца, чтобы тягостное впечатление, которое вызовет этот приём, загладить более радостным событием. Рядом с московским посольством стоял начальник бережённой стражи Егор Данилович Щеня с несколькими десятками копейщиков. Это был главный распорядитель сегодняшнего торжества, и всяк старался обратить на себя его внимание.

— С праздником тебя, Егор Данилыч! — слышалось отовсюду.

— Скоро ли почнёшь? Ты уж перед сыроядцами не растекайся, хвост им ущеми.

— Нашёл кого поучать, Данилыч своё дело зна-ат.

Солнце поднялось высоко, и нетерпение всё сильнее охватывало собравшихся. Наконец на площадь вбежали глашатые и объявили, что ордынцы выехали из своего подворья и направились к Кремлю. Толпа заволновалась. Щеня сделал взмах рукой, и площадь огласилась громкозвучным рёвом. Загремели боевые трубы, затрубили рога, загнусавили сурны, раскатились трелью свирели, забухали барабаны — всё, что могло издавать громкие звуки, образовало общий неупорядоченный гвалт. К Щене подбежал посольский дьяк и что-то шепнул на ухо, после чего тот посторонился и открыл дорогу московскому посольству. Оно смешалось от неожиданности и начало нестройный ход. Впереди, гордо выпятив грудь, спешно зашагал Василий, за ним в отступе Матвей с Семёном, затем посланцы Менгли-Гирея Алач и Сырняк со своими людьми и поминками, а потом уже посольские второй руки. Матвей придержал Василия:

— Куда летишь? Вишь, люди растянулись.

Тот сбавил ход, но огрызнулся:

— Надо вперёд поганых попасть и за перевоз с ними рассчитаться. Государь-то наш честь свою знает, не то что некоторые...

Посольство ввели в парадную залу, заполненную князьями, боярами и чужеземными гостями. Они толпились возле стен, оставляя широкий проход к дальнему концу, где стояли три трона: большой, на котором сидел Иван Васильевич, и два поменьше, занимаемых его соправителем Иваном Молодым и великой княгиней Софией. Василий подошёл к большому трону, поклонился и сказал приготовленные слова:

— Великий государь! Ездили мы по твоему слову к крымскому царю. Долгим и многотрудным был наш путь, но мы прошли его, ибо несли в своём сердце твой наказ. Докладаем: все твои повеления исполнили и чести твоей не посрамили. Ныне сидит на крымском троне царь Менгли-Гирей, и от него к тебе слово.

Он отступил в сторону, и на его место встал посольский дьяк, который звучным голосом зачитал грамоту крымского царя. Потом на это место взошли Алач и Сырняк, сказали своё слово и преподнесли поминки. А великий князь, после того как посольских и прибывших с ними гостей допустили к его руке, ласково заговорил:

— Большую вы службу сослужили, за то от меня получите честь и награду. А тебе, Василий, особое моё благоволение: отдаю в жёны племянницу великой княгини Елену, если она тебе люба, и прошу тут же благословить молодых.

Вывели Елену, красивую, празднично наряженную, и поставили рядом с Василием. Тот от неожиданности слова приличные потерял и в радостном восхищении смотрел на суженую, а она, нимало не смущаясь, взяла его за рукав и потянула за благословением сначала к великой княгине, затем к старшему Верейскому. Опомнился Василий и хотел было благодарность великому князю сказать, но не успел — Иван Васильевич поднял руку, гася бродящее по залу оживление, и продолжил:

— Любовь и братство, установившиеся между нашими странами, должны расти и развиваться. Письмо моего брата Менгли-Гирея и его поминки буду держать против своего сердца. В недолгое время снаряжу большого посла для того, чтобы почтить крымского царя и заключить с ним докончальную грамоту на вечные времена, как об этом у него сказано: отныне нам друг за друга заедин стоять...

А в это время около Успенского собора бушевал задержанный ордынский посол. Сначала он долго упирался и не захотел сходить на землю, намереваясь ехать верхом до самого входа во дворец. Копейщики, однако, решительно преградили ему путь. С ворчанием сошёл он с коня, но копья так и не поднялись. Щеня пытался втолковать, что великий князь, долго ожидаючи его приезда, занялся другими послами и что теперь нужно немного подождать, пока он не закончит дела. Мустаю вышло стоять на самом солнцепёке, его округлое лицо лоснилось от жира, и пот ручьями тёк из-под малахая. А вокруг сквозь частокол копий глядело столько недружелюбных лиц, что он не выдержал и, потеряв приличное его положению достоинство, стал громко ругаться. Толпа, не понимая слов, но догадываясь об их смысле, тоже начала распаляться. Правда, здесь, в Кремле, она пока вела себя сдержанней, чем на посаде, но если ожидание затянется сверх меры, то начавшаяся перепалка может выйти за допустимые границы, а сдержать такое многолюдье бережённой страже будет не под силу. Осознав это, Щеня распорядился поднять копья и начать медленный ход, Ордынский посол не шёл, а выдвигался, подобно осадной стенобитке. Из-под пол халата мерно появлялись его бревнообразные ноги, а их тяжёлую поступь ощущали стоявшие поблизости люди. Достигнув ступеней красного крыльца, он остановился.

— Я говорил, чтобы великий князь стоял здесь, — сказал Мустай посольскому дьяку.

Тот пообещал всё разузнать и скрылся за дверью.

— Что делает-то? — волновались дальние, не видя продолжения хода.

— Стоит, — успокаивали ближние.

— В дверь, поди, не проходит, неужто стенку ломать учнут? — строились догадки. — А может, курдюк свой на крыльцо никак не поставит? Эй, ребята! — это копейщикам. — Не знаете, что ль, куда упёртого быка колят?

Время шло, дьяк не появлялся, и Мустай снова ударился в ругань. Толпа тоже не осталась в долгу. Выскочивший на шум дьяк говорил ордынцу какие-то слова, верно, извинялся за невыдержанность своих соплеменников и просил ещё повременить, но похоже было, что выхода великого князя посол Ахмата не дождётся. Тогда Мустай смахнул дьяка с пути и таранным ходом двинулся вперёд. Копейщики, отделив часть посольства, устремились за ним. Порядок приёма всё более нарушался, и, чтобы вернуть его на привычную стезю, бирюч поспешил громко объявить о прибытии большого ордынского посла. Он не успел договорить положенного, ибо Мустай отодвинул его в сторону и продолжал свой тяжёлый ход к трону. Стоявшие до этого неподвижно рынды заволновались: они не встречались доселе с подобным и не знали, как им быть, если ордынец подойдёт на слишком близкое расстояние к великому князю. И тут неожиданно путь ордынскому послу преградил Семён, отделившийся от всё ещё стоящего недалеко от трона московского посольства. Мустай остановился, будто наткнулся на скалу, сделал новое движение вперёд, но скала не поддавалась. Он хотел было сказать бранные слова и устремил яростный взгляд на Семёна, а тот невозмутимо, с сознанием силы смотрел на него, как на расшкодившегося мальчишку, и осуждающе покачивал головой. Их немую перепалку прервал посольский дьяк.