Чтение онлайн

Конечно же, действуя как посредники, наши идеальные философы и учёные простым фактом своего присутствия, действуя как своего рода катализатор, могли бы сделать гораздо больше, чем тем или иным способом вмешиваясь в политическую или экономическую деятельность; им не нужно было бы голосовать, и у них не было бы желания «представлять» свои нации в Женеве; и, оставаясь невидимыми, они не могли бы вызвать к жизни никакую оппозицию. На данный момент я могу думать только о двух или трёх людях такого рода: это Рене Генон, Фритьоф Шуон и Марко Паллис. К ним нельзя причислять тех, кто знает только Запад или Восток, пусть даже очень хорошо.

С другой стороны, только лишь доброй воли или филантропии здесь недостаточно; и хотя верно, что верные решения обязательно будут хорошими, из этого ни в коем случае не вытекает, что то, что кажется хорошим альтруисту, является верным. Здесь не будет уместной вербовка каких-нибудь «идеалистов». Выражение «век простого человека» [76] на самом деле обозначает, что это век экономического человека, экономически обусловленного человека, чьи лучшие и худшие черты в равной степени не основаны ни на каких принципах – такой человек слишком прост для наших целей. Интересно, многие ли из наших «коммунистов» понимают, что выражение «простой человек», communis homo, изначально обозначало не человека на улице как такового, а имманентное божество, Человека в каждом человеке! В то же время «свободное предпринимательство» означает следующее: «рука обычного человека в нашем смысле – против руки каждого, и наоборот»: и здесь лежит всхожее зерно будущих войн. Мы требуем иного, нежели количественный жизненный стандарт; форму общества, в которой, говоря словами св. Августина, «у каждого есть своё место согласно божественной воле, и своя уверенность, и своя честь, и довольство; и никто не завидует ни имуществу, ни сану, ни счастью другого; где Бога ищут и находят и восхваляют во всём», в котором, по словам Пия XII, «вся работа имеет врождённое достоинство и в то же время тесную связь с совершенствованием личности» – почти что дословное изложение подлинной философии работы в том виде, как она была предложена Платоном и изложена в Бхагавад-Гите. Мне неизвестна ни одна форма общества, в которой такое условие было бы более чётко осуществлено, чем в индийском, о котором покойный сэр Джордж Бёрдвуд [77] *, сам убеждённый и примерный христианин, сказал, что «такой идеальный порядок мы считали невозможным, но то, что он продолжает существовать [пусть непрочно], предоставляет нам в ещё живых результатах своего ежедневного применения в Индии доказательство превосходства иерархической цивилизации древности над секулярной, безрадостной, бессодержательной и саморазрушительной цивилизацией Запада, демонстрируемое в столь великом разнообразии не вызывающих сомнений аспектов».

Мы должны считаться с фактом, что почти все западные нации вызывают или страх, или ненависть у почти всех восточных народов. Нужно спросить себя, почему это так, и являются ли жители Запада людьми, которые неизменно кажутся повсюду разрушителями; создателями пустынь, которые они сами называют миром. Ещё в 1761 г. Уильям Ло [78] призывал «посмотреть на всё европейское христианство, плавающее по миру с огнём и мечом и всяким убийственным искусством войны, чтобы захватить владения и убить обитателей обеих Индий. Какое естественное человеческое право, какая сверхъестественная добродетель, которую Христос принёс с небес, не повергнута под их ноги? Всё, что вы когда-либо читали или слышали о языческом варварстве, переплюнуто христианскими завоевателями. И до сего дня войны христиан против христиан … – это жалкая доля останков разграбленного языческого мира». Написанные сразу же после года британского военного триумфа «во всех частях света», эти слова, как и слова заключительных частей «Путешествий Гулливера», могли бы быть написаны и двадцать лет назад, когда впервые просочились новости о бойне в Амритсаре [79] *, или сегодня, когда официально признано, что с начала нынешней войны британские солдаты неоднократно стреляли по безоружным толпам, когда телесные наказания за политические преступления являются обычным делом, а тысячи избранных представителей и других «политических преступников» (большинство из них привержены использованию только «ненасильственных» средств) долго сидят в тюрьме без обвинения или суда, и никто не знает, когда его могут арестовать и бросить в одиночную камеру таким же образом. И всё это потому, что «потеря Индии довела бы до конца падение Британской империи», и британское правительство – «Хват» (Намучи [80] ** – индийский Фафнир, или «Фараон», описанный Иезекилем в 29:3) наших дней – намерен сохранить добытые нечестным путём приобретения во имя «моральной ответственности» перед народами, которые, возможно, разделены между собой (divide et impera), но, определённо, не разделены в желании освободиться, чтобы решать свои проблемы. Отсюда не вызывает удивления ярость язычников; её причиной служит не их «слепота», а то, что они слишком хорошо видят, что империя – это коммерчески-финансовое учреждение, чьей итоговой целью является воровство [81] .

Но политика и экономика, хотя их и нельзя игнорировать, являются наиболее внешней и самой малой частью нашей проблемы; понимание и согласие может быть достигнуто вовсе не при их помощи – наоборот, политические и экономические проблемы могут быть решены при помощи понимания. Первой духовной проблемой, в решении которой необходимо сотрудничество (если мы думаем о чём-то лучшем, чем простое навязывание наших собственных манер и обычаев другим народам), и по отношению к которой применяется общая теория, – это проблема устранения мотива прибыли, который господствует ныне в капитале и в труде и в равной степени сдерживает их. Другими словами, проблема заключается в восстановлении понятия призвания не как дела произвольного «выбора», или пассивной обусловленности нуждой или социальными амбициями, но как занятия, к которому человек властно направляется собственной природой и в котором, соответственно, каждый человек может совершенствовать в одно и то же время плоды своего труда и свою жизненную силу (энтелехию). Ибо неизбежно, что таким образом, как говорит Платон, «будет сделано больше, лучше и легче, нежели по-другому»; и по отношению к этому утверждению заповедь «Ищите же прежде Царства Божия и правды Его» [82] ( = дхарма), и обещание, что «и это всё приложится вам» [83] *, являются почти что буквальной парафразой.

В порядке, основанном на призвании, предполагается, что каждое дело (то есть «тропа» жизни) кому-то присуще и совместимо с человеческим достоинством. В итоге это означает, что если какие-то занятия несовместимы с человеческим достоинством, или какие-то вещи по своей сути бесполезны, подобные занятия и производства должны быть оставлены обществом, учитывающим достоинство его членов. Такова проблема использования машин и злоупотребления ими. При разумном использовании инструмент позволяет рабочему делать хорошо то, что необходимо, и в этом процессе он может испытывать удовольствие. При злоупотреблении же инструмент, в котором какая-то иная сторона имеет интерес, противоположный интересу рабочего, сам управляет видом и качеством продукции. Здесь инструмент (каким бы сложным он ни был) помогает человеку делать вещи, которые он хочет делать, а машину (сколько угодно простую) человек должен обслуживать, и получается, что машина управляет человеком. Эту проблему нужно решить, если мир необходимо сделать «безопасным для демократии» и свободным от эксплуатации; и она может быть решена соглашением, только когда будут поняты намерения традиционной «кастовой» системы, и будет осознано в полной мере, что эти намерения никогда не смогут быть выполнены в системе капиталистической промышленности, какой бы «демократической» она ни была; что они могут быть выполнены лишь там, где производство осуществляется в первую очередь «на благо». Этот вопрос также не стоит рассматривать только с точки зрения производителя: с точки зрения потребителя тоже существуют ценности, а кто же не является потребителем? Нужно признать (доказательства легко можно найти в любом музее), что машины, как определено выше, являются не эквивалентом инструментов, а их заменителями, и что всё, что делается такими машинами непосредственно для человеческого использования, имеет качественно низший характер по сравнению с тем, что может быть сделано с использованием инструментов. Мне довелось видеть стационарную рекламу торговца подержанными коврами: до 50 долларов предлагается за «американские» и до 500 долларов за «восточные» ковры. Конечно, только потребителю решать, хочет ли он жить на уровне 50 или 500 долларов; и ни от какого общества, организованного на основе «закона акул», нельзя ожидать второго. Сочетание качества с количеством – это химера, как служба одновременно Богу и Мамоне, и таким же образом невозможно. Мы не сможем согласиться с образом мысли, согласно которому «богатство» или «высокие жизненные стандарты» могут быть измерены количеством и конкурентным ценообразованием.

При неспособности понять и прийти к согласию на высших уровнях мы сталкиваемся с неизбежной опасностью того, что рождение великолепного нового мира, в котором все люди станут братьями (если это даже произойдёт), выльется в не более чем то, что они смогут есть, пить и вместе веселиться в промежутках так называемого мира, иногда прерываемого войнами ради завоеваний, умиротворения и образования. Работа «миссионеров» – конкретной религии, научного гуманизма или индустриализации – является уравнивающей, а не поднимающей силой, в своей основе несовместимой ни с чем, кроме приведения культур в мире к их наименьшему общему знаменателю – «Отче! прости им, ибо не знают, что делают!» [84] . Только лишь основывать повсюду реплики современных учреждений, в которые Запад по большей части всё ещё верит, хотя это как раз те самые вещи, которые уже вызвали катастрофу; только лишь мечтать о смешении масла «экономической справедливости» с кислотой конкурентной «мировой торговли» – всего этого ещё недостаточно для процветания. Отсталый Восток, насколько он всё ещё «отсталый», намного счастливее, спокойнее и меньше боится жизни и смерти, чем «продвинутый» Запад в прошлом или будущем. «Завоёвывать» природу, считать неудовлетворённость «божественной», почитать открывателей «новых нужд» [85] , приносить естественность в жертву понятию неизбежного «прогресса» [86] – ни об одном из этих положений «общественного Евангелия» Восток никогда не думал как о ведущих к счастью.

Из вышесказанного ясно, что движение к восстановлению дружественных отношений должно зародиться на Западе – хотя бы только потому, что именно современный Запад первым оставил когда-то общие нормы, в то время как выживший Восток, всё ещё находящийся в большинстве, сколь угодно истощающийся и ослабленный, всё ещё их придерживается. Верно, что есть и другой, осовремененный, лишённый корней Восток, с которым Запад может конкурировать: но сотрудничать он может только с выжившим, «суеверным» Востоком – Востоком Ганди, который никогда не пытался жить хлебом единым. Кто знает такой Восток? Мы имеем право ожидать такого знания от наших философов, учёных и теологов; и вообще-то, в первую очередь на наших западных университетах и церквях, наших «наставниках», лежит ответственность за будущее международных отношений, какую бы малую роль сегодня в реальности они ни могли сыграть в «рассеивании облаков невежества, которые скрывают Восток от Запада». Нам нужны учёные (на кафедрах, в аудиториях и «в эфире»), для которых не только латынь и греческий, но также и арабский или персидский, санскрит или тамильский, китайский или тибетский всё ещё живые языки в том смысле, что нужно найти формулировки принципов, подходящие для жизни всех людей. Нам нужны переводчики, помнящие о том, что чтобы перевести без предательства, нужно иметь опыт работы с содержанием, которое должно быть «перенесено на ту сторону». Нам нужны теологи, которые могут мыслить, используя термины не только христианской, но и в равной степени и исламской, индуистской или даосской теологии, и которые осознали лично, что, как сказал Филон, все люди, «греки или варвары», на самом деле признают и служат одному и тому же Богу, под любыми именами, или, если предпочитаете, одному и тому же «Сыну Человеческому» – тому Сыну, о котором говорил Мейстер Экхарт, когда он сказал, что «тот, кто видит меня, видит моего сына». Нам нужны антропологи калибра Ричарда Ст. Барба Бейкера, Карла фон Шписса, отца В. Шмидта и Норы К. Чедвик, а также такие фольклористы, как покойный Дж. Ф. Кэмпбелл и Александр Карминкель. Ценность таких людей, как покойный проф. А. А. Макдоннел и сэр Дж. Г. Фрэзер, состоит только в том, что они оказались рубящими дрова и черпающими воду [87] для тех, кто «понимает их материал».

Нам нужны посредники, для которых общая вселенная дискурса всё ещё является реальностью. Люди такого сорта редко выходят из государственных школ или современных университетов; и это означает, что проблемой номер один является переучивание западных образованных людей [88] . Не один человек говорил мне, что у него заняло десять лет перерасти даже гарвардское образование; я не представляю, сколько времени может занять перерасти образование миссионерского колледжа или оправиться от курса лекций по сравнительному религиоведению, читаемому кальвинистом. Нам нужны «реакционеры», способные заново начать с нуля – с in principio скорее в логическом, нежели во временном смысле, и, конечно же, не только в смысле ante quo bellum [89] , – точке, где начинается образование «обычного человека», страдающего амнезией. Под «реакционерами» я понимаю людей, которые при достижении тупика не побоятся услышать «мы не можем повернуть назад стрелки часов» или «нам никуда не деться от машин». Реальным намерением моих реакционеров, для которых нет такой вещи, как «мёртвое прошлое», является повернуть стрелки часов не назад, а вперёд – к следующему полудню. Нам нужны люди, не боящиеся услышать, что «человеческую природу не изменить»: это достаточно верно в правильном смысле этого выражения, но это неверно, если мы ошибочно считаем, что человеческая природа имеет только экономический характер. Что бы мы подумали о человеке, который потерялся и достиг края пропасти (а разве не «с крутизны в море» [90] * европейская цивилизация, из-за своих, возможно, добрых намерений, сейчас скользит?) и слишком глуп или слишком горд, чтобы возвращаться по своим следам? Кто, действительно, сейчас не вернулся бы по своим следам, если бы мы только знали, как! Доказательство этого можно видеть во множестве текущих «планов» создания лучшего мира, которые люди преследуют, вечно забывая, что только «одно только нужно» [91] **. Современный Запад должен «обновиться в познании».

Опять же, мы должны остерегаться, ибо возможны два, и весьма различных, последствия культурного контакта Востока и Запада. Можно, как Джавахарлал Неру, выражаясь его же словами, «стать странной смесью Востока и Запада, чужим везде, дома нигде», или же, оставаясь собой, можно научиться находить себя «на своём месте» где угодно, и «дома» везде – гражданином мира в глубочайшем смысле этого выражения.

Эта проблема является «образовательной», или, другими словами, проблемой «воспоминания»; и когда она будет решена, когда Запад вновь обретёт себя – Самость всех других людей, – проблема понимания «таинственного» Востока будет сразу же решена, и останется только практическая задача воплощения того, что было вспомнено. Альтернативой является сведение всего мира к нынешнему состоянию Европы. В итоге выбор лежит между сознательно направляемым движением к предвиденной цели или «судьбе» (destiny), и пассивному подчинению безжалостному прогрессу или «року» (fate); между ценным и важным и не имеющим ценности и бессмысленным образом жизни.

«Умиротворение» Сомы – это его конец (quietus) как принципа Варуны: ср. Тайттирийя– самхита II.I.9.2, где посредством Митры жрец «умиротворяет» ('samayati) Варуну, и таким образом освобождает жертвователя от уз Варуны, и Тайттирийя– самхита V.5.10.5, где опасные божества могут засосать (dhyayeyuh) жертвователя, и он «успокаивает» ('samayati) их при помощи подношения. Ритуальный убийца – это 'samitr, дающий quietus (Ригведа V.43.4, Шатапатха-брахмана III.8.3.4, и т. д.). Таким же образом приношение христианской жертвы имеет своей целью искупление, установление мира с рассерженным Отцом. И в то время как умиротворение подразумевает удовлетворение или умилостивление личности, никогда нельзя упускать из виду, что мир ('santi) никогда нельзя заключить с врагом: тем или иным способом он должен быть умерщвлён как враг (хотя «убивают не врага, а его зло»), прежде чем с ним можно сделаться друзьями. Поэтому когда воля умиротворена (upa'samyate, Майтри-упанишада VI.34), она «успокоена», и когда психофизическая самость «завоёвана и умиротворена» (jita ... pra'santah, Бхагавад-Гита VI.7) Высшей Самостью, она принесена в жертву. Страсть не может пережить достижения своего объекта; только «мёртвые», не имеющие страсти, ибо она уже осуществлена, находятся в мире, и отсюда происходит частая ассоциация со словами akama (без страсти) и aptakama (с удовлетворённой страстью) – см., например, Брихадараньяка-упанишада IV.3.21 и IV.4.6.

В латинском языке слово pax имеет похожее зловещее значение (хорошо видимое в случае империалистических войн во имя «умиротворения»): оно связано со словами pangere, paciscor и санскритским словом pa'sa, «плен, неволя» (особенно о смерти). Английское слово dispatch (особенно в смысле «убивать») содержит тот же корень: жертва – это «мгновенная смерть» (happy dispatch) именно потому, что она освобождена от плена или от наказания, наложенного законом. Мирный договор – это вещь, навязанная (первичное значение слова pangere) врагу: только в той мере, в какой враг, считающийся бунтарём (если война является справедливой, а победа – победой права, а не силы, как и предполагалось во всех традиционных испытаниях, включая испытания одиночным и не только боем), раскаивается и охотно подчиняется путам, накладываемым на него, «мир» действительно становится «соглашением», 'santi a sajnana, и именно поэтому «согласие» жертвы всегда обеспечено: ср. Шатапатха-брахмана XIII.2.8.2, где словосочетание «они приходят к согласию» (samjnapayanti) означает, что они убивают жертву. В этом случае «враг» на самом деле воскресает как «друг»; или, другими словами, «убит» не он сам, а его зло.