Чтение онлайн

Некоторые из них, впрочем, впали в противоположную крайность, поддавшись идее, согласно которой Восток подобен спасительному якорю или божественному слову, а всё сотворённое нами от древних греков до сего дня не представляет никакой ценности и является по сути лишь разложением и упадком – якобы можно спастись, лишь признав такую картину мира и вернуться, подобно блудным сыновьям, к восточному и традиционному пониманию жизни. Любопытно, что у большинства этих людей непонимание Запада сопровождается аналогичным непониманием Востока. Я имею в виду, что они увидели лишь его наиболее внешнюю и второстепенную, если не совершенно фальшивую сторону и отвергли всякую научную серьёзность, дисциплину, волю и знание, занявшись неукротимым словоблудием и растворением в чувствах, мечтах и пустых грёзах. Мы считаем, что не менее материалистического «самодовольства» по отношению к Востоку, а возможно, и более него, следует клеймить позицию, отражающую только лишь упадок некоторых составных частей нашей собственной цивилизации.

Мы утверждаем, что если Восток представляет некоторую духовную истину, то это же справедливо и для Запада. Cледовательно, мы имеем дело с одинаково реальными различными явлениями, которые могут составить синтез, но не сводимы друг к другу полностью. Такой синтез принёс бы пользу не только нам, но и Востоку – возможно, ему даже большую: мы думаем, что ради обеспечения созидательного характера этого синтеза необходимо почерпнуть духа западной культуры, то есть силы, и стремления ценить и ощущать дух, не отвергающий «этого мира». Эта система определений и индивидуаций не только не отвергает мир – напротив, она утверждает и жаждет его, и господствует над ним, тем самым помогая ему реализоваться в своём качестве.

Это простое заявление, для иллюстрации которого мы предлагаем читателю обратиться к корпусу наших текстов, фактически на нём основанных, а в особенности к труду «Эссе о магическом идеализме» (Saggi di Idealismo magico, Рим, 1925) и первой части работы «Человек как могущество» (L’Uomo come Potenza), которая очень скоро будет издана и уже появилась во втором, третьем и четвёртом выпусках журнала Ultra. В данной работе мы лишь желаем рассмотреть труды французского автора Рене Генона и определить путём критического анализа его тезисов, что для нас может значить одна из величайших индийских систем – Веданта.

Опубликованные книги Генона можно разделить на две группы. В первую входят «Теософия», «Введение в изучение индуистских доктрин» и «Восток и Запад», во вторую – «Человек и его осуществление согласно Веданте», являющаяся прелюдией к остальным. Первую группу можно называть негативной, а вторую – позитивной, в том смысле, что цели первой заключаются в устранении всех искажений, недопониманий и пародий на восточную мудрость, порождённых западными течениями, а также в сокрушительной критике всей Западной цивилизации и демонстрации угрожающего ей кризиса и упадка, альтернативой которому служит обращение к ценностям совершенно иного порядка.

Во второй группе работ Генон преследует цель систематического описания традиционной восточной мудрости, ориентированную, согласно его определению, именно на такие ценности.

Говоря о первой группе работ Генона, мы не можем не одобрить производимое ими очищение и срывание покровов. Компромиссы, неверные толкования и бессвязная чушь, подобная английскому «спиритуализму» и антропософии Рудольфа Штайнера, как и менее известные неомистические подражатели Рабиндраната Тагора или Ганди и прочих заслуживают самого сурового отношения, поистине являясь серьёзнейшим препятствием для понимания и интеграции Востока и Запада. Однако мы вынуждены сделать некоторые оговорки в том, что касается средств, выбранных Геноном для достижения этой цели – скорее не демонстративных, а построенных на принципе ad hominem (особенно в его работе «Теософия»). Вместо исследования доктрин и обнажения их внутренней несуразности он с куда большим интересом занимается разоблачением отдельных людей и групп. Однако их возможная недостаточная откровенность сама по себе не столь существенна в разговоре о по-настоящему важных вещах.

Несмотря на всё это, мы по-прежнему соглашаемся с Геноном в вопросе необходимости метафизического знания, являющегося привилегией инициатических традиций. Важность этого утверждения невозможно преувеличить. В кругу товарищей мы привыкли к определению «духовного» как простого очертания или дополнительного свойства физического состояния бытия. Необходимо понять, что важны лишь реальные, конкретные взаимоотношения предметов и существ. Эти взаимоотношения для людей ограничиваются внешней и зависящей от обстоятельств стороной, связанной с физическим воприятием и категориями времени и пространства, управляющими этим восприятием.

Что касается рассудочного знания, сердечных чувств, миров разума, морали, религии и т. д., то все они связаны именно с этим телесным состоянием, и все его «высшие» и «низшие», «верхние» и «нижние», «божественные» и «человеческие», «добрые» и «злые», а также прочие стороны ни на йоту не выходят за его пределы и никоим образом не меняют того, чем в метафизическом смысле слова, в порядке абсолютной конкретности является человек (или, точнее, того, чем является Самость в образе человека). Духовное должно быть не просто пустой мечтой, поэтому необходимо, чтобы человек обладал силой для понимания этого факта, чтобы он целостно воспринял всё, чем он является, что он чувствует и думает, а затем отбросил всё это и пошёл дальше – к радикальному преображению своих взаимоотношений с внешними явлениями и самим собой. Таково метафизическое осуществление, постоянно занимавшее целую эзотерическую традицию, чьи корни сплетаются с корнями нашей истории.

Генон вновь заявляет об этих условиях, и в том его великая заслуга до тех пор, пока он остаётся в области негативных утверждений, то есть раскрывает свои взгляды на то, чем метафизическое не является, а не на то, чем оно является. Конечно, здесь мы находимся на неустойчивом основании, ведь языка, созданного для материальной и рассудочной жизни, оказывается недостаточно, чтобы адекватно выразить аспекты метафизики. Следовательно, мы полагаем, что можем передать примерный смысл, сказав, что позиция Генона по отношению к метафизическому демонстрирует образ мысли, который мы могли бы назвать рационалистическим. Скажем так: предпосылка рационализма (как философской системы, а не рационализма в вульгарном смысле слова, который никоим образом нельзя приписывать Генону) заключается в «идеальной объективности» – вере в самотождественность и самообусловленность существующих законов, в самотождественные принципы, лишённые всякой возможности преобразования, непреодолимые и универсальные. В этом мире нет места случайностям, тьме, воле и неопределённости – всё уже сотворено, а все элементы несут на себе печать высшего порядка. Принципом такого космоса является не воля и не сила, а знание и созерцание – не владычество, а тождественность. Здесь человек подобен иллюзорной и противоречивой тени, растворяющейся в целом. Именно этот фундамент правит законами и предметами, чувственными или нет, именно из-за него они таковы, а не являются другими. Этот фундамент состоит из чистой случайности, ставшей здесь абстракцией или скорее чем-то из области чистых идей: духовная сущность реализуется согласно своей «аполлонической» или интеллектуальной форме, в которой принцип Самости устраняется, а не утверждается в «теле силы». Конечно, эти философские выражения следует считать лишь предположениями, которые, тем не менее, совершенно особенным образом, находящимся за границами всего философского и умственного, влияют на определённый тип связи с предметами.

После этого мы можем увидеть следующую ошибку Генона: мысль, что такая позиция должна являться предельной, что термины «метафизическое» и «интеллектуальное» (это слово используется Геноном не в своём современном, но, в какой-то степени, в схоластическом и неоплатоническом значении) взаимозаменяемы – а это спорно. Подобно нам, Генон сознаёт, что его концепция связана со всей традицией инициатической мудрости, но кажется, или не знает, или притворяется, что не знает того, что такая традиция не является единственной, что за границами обыденных переживаний и «профанического» знания, а также за пределами традиции знания, созерцания и союза существует великая традиция магических и герметических наук, направленная, в отличие от предыдущей, на усиление, индивидуацию и владычество. Следовательно, прежде чем присваивать себе монополию на инициатическую мудрость, Генону, по-видимому, следовало бы ещё немного подумать. Помимо профанов и простаков есть и люди, которые могли бы захотеть увидеть подтверждения его мыслей и способные вступить с ним в дискуссию, которая могла бы не очень хорошо для него закончиться.

Этот момент важен, так как из позиции Генона по отношению к духовному может следовать лишь полное отторжение всех духовных достижений Запада – пусть и выраженных лишь в форме требований и тенденций. Отсюда и появляется вышеупомянутое упование на Восток как спасительный якорь для человека, лишённого истины, но жаждущего её. Западный дух отличают свободная инициатива, утверждение, ценность индивидуальности, трагический взгляд на жизнь и воля к власти и действию. Это те самые элементы, которые, если бы они могли отразить высшую магическую ценность на человеческом, внешнием плане бытия, столкнулись бы с теми, кому вместо этого нужен универсалистский, безличностный и неподвижный мир «метафизического интеллектуализма». Следует отметить ещё кое-что: говоря о Востоке, Генон сознательно или бессознательно упрощает суть дела ради стройности своей мысли. По существу он ограничивается ведической традицией в изложении Упанишад и Веданты, пренебрегая некоторыми другими школами, которые вполне «метафизичны», пусть и не сводимы лишь к этому. Мы укажем лишь на системы тантры, а также магические и алхимические течения в буддизме махаяны и даосизме, делающие акцент на могуществе и, следовательно, способные помочь Западу заново утвердиться, а не отрицающие его. На самом деле Генон не игнорирует такие школы, но считает их «гетеродоксальными», что для него является прямым ругательством. Для нас же, напротив, да простит нас Генон, это всего лишь слова: нам следует определить самим, считают ли некую доктрину истинной и высокой, потому что она является традиционной, или, напротив, традиционной, потому что она истинна и высока. Генон также полагает реальными фактами некоторые вещи, которые, напротив, на самом деле остаются спорными – эта его догматическая и авторитарная черта отчасти проявляется во всех его работах, тем не менее, ценных своей ясностью и эрудицией автора.

Сейчас же давайте определим, что Веданта – согласно Генону, более или менее идеальная метафизическая система – может значить для представителя Западного мира, не поражённого вырождением – то есть не пренебрегающего достижениями своей цивилизации в области критического сознания и духа утверждения, не сдавшего свои позиции перед лицом упадка, но желающего продвинуться вперёд. Сперва, однако, следует предостеречь. Мы только что указали на трансцендентный характер метафизического осуществления и сложность его описания в обычных категориях. Однако этот факт, открыто нами признанный, не должен становиться поводом для неудержимого, своевольного, догматического, субъективного пустословия. Именно в него уходят прекраснодушные любители «оккультизма»: они не молчат о своём невыразимом, напротив – однако при просьбе точно определить значение используемых терминов и устранить создаваемые ими сложности они отступают и вновь растворяются в разреженной атмосфере чистейшей внутренней интуиции. Таким образом, у нас остаются абсолютно недоказуемые факты, значимые не более, чем сравнение вкусов любителей сыра и клубники. Следовательно, существует два возможных пути: остаться в рамках инициации, связанные с самооценкой и коммуникацией аспекты которой, однако, лишь в исключительных случаях могут иметь смысл для «профанов»; или же говорить. Это, впрочем, необходимо делать верно, то есть: отдавать себе отчёт в свих словах; не противоречить логике, в данном случае не более строгой, чем правила грамматики; заставить нас увидеть объект метафизического осуществения, пусть всего лишь в образе его случайных свойств (в то время как его «собственная форма» существует лишь внутри Самости); действительно удовлетворять всем требованиям, связанным с исключительно человеческим и рассудочным контекстом. Данный контекст просто обречён на проблемы, которые необходимо решить. Конечно, существует очень лёгкое решение – не поднимать их вообще, подобно страусу, прячущему при виде опасности голову под крыло. Однако вместо этого необходимо твёрдо придерживаться темы, глядеть врагу в глаза и не упускать его из виду, а затем победить его же оружием.