Чтение онлайн

— Ты, кажется, о чем-то говорил вчера, Оулавюр? — спросила она наконец.

— Да нет, ничего особенного.

— Неправда. Ты о чем-то говорил вчера, — настаивала она.

— Нет, — сказал он. — Я сказал только, что мне тяжело. Но это неважно.

— А мне помнится, ты говорил, что ты очень одинок и что никому нет до тебя дела.

— Это неважно, — повторил он.

— Странно, — сказала она. — А почему ты не попросишь меня, как прежде, почитать тебе «Фельсенбургские повести»?

— Но ты же не хотела читать их. — Все же его сердце забилось сильнее, когда он услышал название этой книги. Было время, он думал, что именно в этой книге и таится то неведомое утешение, по которому люди начинают тосковать так рано. Уже давным-давно он вырвал из своей груди надежду прочитать когда-нибудь эту книгу. Боже, как же затрепетало его сердце, стоило ему вновь услышать произнесенные шепотом слова этой старой и забытой надежды, — неужели его мечта наконец исполнится?

— Но ведь ты сказала, что мне нельзя читать ее?

— Я никогда не говорила, что тебе нельзя читать ее, — возразила Магнина. — Зачем ты врешь? Я говорила, что ты еще слишком молод. Что тебе не хватает благочестия и жизненного опыта, чтобы понять, о чем говорится в этой книге.

— А теперь ты мне ее почитаешь? — спросил юноша, с трудом сдерживая радость.

— Этого я еще не сказала. Во всяком случае, не сегодня. И не завтра. И не послезавтра. Может быть, и вообще никогда. Не думаю, чтобы чтение пошло тебе на пользу, пока ты так болен. Но я еще подумаю об этом, когда наступит весна и дни станут длиннее.

Юноша уже давным-давно тысячи раз пересчитал все доски в полу и на потолке и все щели между ними, он знал, какие доски светлее, какие темнее. Знал каждый сучок на потолке и в полу, каждый гвоздь и наблюдал, как ржавчина с гвоздей проникает в дерево, он знал все подушки и все одеяла, какие только были на чердаке, и за время своей болезни пересчитал на них все полоски и клеточки. Мало что пугало его так, как мысль о бессмертии души, она казалась ему необыкновенно жестокой. Этот примерный христианин лежал день за днем, месяц за месяцем, и не было для него впереди утешения даже в смерти, ибо, согласно христианскому учению, этого последнего утешения не существует. Как часто он напряженно прислушивался к тому, что рассказывали редкие гости, питая слабую надежду услышать хоть словечко о том, к чему так стремилась душа — правду, неведомое утешение, что-то самое важное. Но вот неожиданно все переменилось. Книга, о которой он давно мечтал, стала вдруг реальной надеждой. На другой день он с нетерпением ждал, не покажется ли сегодня на скошенном потолке тоненький лучик северного солнца немного раньше, чем вчера. Время уже подходило к десяти, а луча все еще не было видно и заснеженное окно было синим. У Оулавюра невыносимо разболелась голова, и его снова сковал страх перед тем, что жизнь будет длиться бесконечно. Вдруг без всякого предупреждения на чердаке появилась Магнина, вынула из-под фартука растрепанную книгу и уселась к нему на край кровати.

— Так и быть, прочту тебе начало, — сказала она.

Ему страстно хотелось прижать к себе книгу, поцеловать ее и оросить счастливыми слезами, но, увидев, как он потянулся к книге, Магнина заявила, что эта книга — ее собственность, что она досталась ей в наследство от покойного отца и что Магнина сама знает, кому можно трогать книгу, а кому нельзя.

— Ведь книгу можно порвать, — объяснила она, — только я одна умею с ней обращаться. Кроме того, это особенная книга. Ты должен быть мне благодарен, что я хочу почитать тебе вслух мою собственную книгу.

— Конечно, Магнина, — сказал юноша, глубоко взволнованный. — Да благословит тебя Бог!

И она торжественно начала читать вступление к этому известному с давних времен замечательному произведению знаменитого христианина:

— «Я, Эберхард Юлиус, увидел впервые свет мира в году 1706 во время великого солнечного затмения, которое как раз тогда началось…»

При этих словах юношу охватило странное благоговейное чувство — так удивительно они напомнили ему начало Священного Писания. Было что-то таинственное и знаменательное, может быть, даже было божественное откровение, в том, что кто-то первый раз увидел свет мира в тот самый день, когда он погас и для Бога и для людей; у Бога, несомненно, было что-то на уме, если он подарил жизнь этому человеку… Только бы Магнина читала дальше и не захлопнула книгу сразу же после этого торжественного вступления, как она сделала когда-то.

Она продолжала читать.

И хотя эта книга была прежде всего христианской и в ней, как в Библии, было много божественного и в содержании и в стиле, Оулавюр быстро убедился, что она, кроме того, обладает такими качествами, которые никогда не встречаются, а если и встречаются, то очень редко, в божественных книгах, несмотря на то, что именно их больше всего жаждет душа. Они сразу же проявились в письме капитана Вольфганга к Эберхарду Юлиусу, в котором капитан просил этого благочестивого сына солнечного затмения разыскать его в Гамбурге, еще заметнее они стали, когда Эберхард начал поиски Вольфганга, и достигли высшей точки, когда рассказ перешел к нравоучительному описанию приключений отважного капитана, примерного и воздержанного лютеранина, в далеких благословенных кофием странах южного полушария. Короче говоря, Оулавюр Каурасон Льоусвикинг впервые в жизни окунулся в чарующую атмосферу романа. Прошло совсем немного времени, а он уже успел познакомиться со множеством молодых привлекательных представительниц прекрасного пола, которые, как известно, нигде не описываются так добросовестно, как в названном выше литературном жанре. Когда капитан Вольфганг, укрывшись в беседке на мысе Доброй Надежды, подсматривал за молодой прелестной танцовщицей, а потом через несколько минут уже оказался рядом с ней и между ними завязалась умная, свободная и откровенная беседа, неудивительно, что у мечтательного подопечного прихода, терпевшего во имя Иисуса Христа свои муки здесь, под скошенным потолком, на берегу самого дальнего северного моря, захватило дух. Это было удивительное переживание.

— «Вы говорите, что я вам нравлюсь, — говорила танцовщица, — а сами ни разу даже не поцеловали меня, хотя мы с вами здесь одни и опасаться нам некого».

После таких слов капитан Вольфганг осмелел и поцеловал ее, и она вознаградила его десятью или двенадцатью поцелуями. Прелестная танцовщица оказалась дочерью короля Явы. Ее привез сюда один шестидесятилетний наместник и держал здесь под надзором старухи. Старуха, не в пример наместнику, была честная и правдивая, она не могла не пожаловаться капитану Вольфгангу, как грешно и жестоко лишать этого бедного невинного ребенка общества мужчин.

Словно зачарованный слушал Оулавюр неестественно благоговейный, точно читающий рождественскую молитву, голос хозяйской дочки, и хотя горькие сетования на то, что грешно лишать этого бедного ребенка мужского общества, очевидно, были ему понятны не настолько, чтобы можно было говорить о полном сочувствии и симпатии с его стороны, все-таки он исполнился гнева и печали, услышав, какое обращение со стороны шестидесятилетнего старца приходится терпеть этой юной танцовщице, и вместе с тем ему страстно хотелось, чтобы ее окружали толпы учтивых, поэтически настроенных мужчин, которые не причиняли бы ей зла, а состязались в сочинении в ее честь стихов с замысловатыми кеннингами или даже настоящих духовных гимнов.

Восхищение Оулавюра благородной женской натурой, а также колдовской силой поэзии не уменьшилось и тогда, когда на следующий день прелестная танцовщица без всяких церемоний преподнесла капитану Вольфгангу кошелек, набитый золотом, в благодарность за его поцелуи. Что может быть в этом мире приятнее золотых монет, подаренных прекрасной девушкой в благодарность за несколько невинных поцелуев в беседке, и что могло сильнее разжечь фантазию юного скальда? Когда капитан Вольфганг спрятал монеты в карман, молодая девушка, восхищенная его скромностью, чуть не задушила его в своих объятиях и поклялась священным именем Иисуса Христа и своего бога Томми в безграничной любви к добропорядочному капитану. Но тут капитан несколько смутился, ибо, по его собственному признанию, «его пугала мысль влюбиться в язычницу». Как выйдет капитан из этого затруднительного положения? Но эти заботы испарились, словно роса на солнце: «Когда я начал задавать ей интимные вопросы, оказалось, что она сгорает от нетерпения перейти в христианскую веру».

На другой день Магнина снова явилась с книгой, не говоря ни слова, уселась на край постели больного и начала читать. Благословенная, волшебная книга! Чистая, искренняя преданность лютеранству была неотделима от поучительного и неподдельного отвращения к страшной распущенности, в которой погрязли дурные люди. Теперь в книге рассказывалось о благородном и в высшей степени занимательном приключении Вольфганга с дочерью наместника Испании. Эту девушку звали донна Саломея, ей было семнадцать или восемнадцать лет. Правда, это приключение не было столь привлекательно, как предыдущее, в беседке на мысе Доброй Надежды, но оно было, если только это возможно, более назидательным, более благочестивым и более серьезным, о чем свидетельствует то, что Вольфганг честно взял донну Саломею в супруги и брак их был безупречным и незапятнанным, несмотря на сильное тяготение донны Саломеи к католической вере. К сожалению, донна Саломея тихо и мирно скончалась от родов через девять месяцев после свадьбы. И хотя потеря была тяжела, у капитана Вольфганга все же осталось одно утешение в жизни, и заключалось оно в том, что за несколько недель перед смертью донна Саломея «имела с пастором беседу религиозного содержания, из которой явствовало, что лютеранское учение пустило глубокие корни в ее сердце».